Я – убийца

– А кто его не знает? – пробормотал пожилой мужчина, которого вкатили в светлую комнату с множеством гимнастических ковриков на полу, шведской стенкой и многочисленными спортивными снарядами. Старик словно обиделся, что разговор теперь крутился не вокруг него одного.

– Он наша радость. – Пикассо остановил кресло-каталку рядом с массажным столом. – Не везет ему. Сначала органы опеки лишили его мать родительских прав, потому что та чуть не заморила его голодом. А теперь еще опухоль в голове.

Врачи говорят, доброкачественная, потому что не образует метастаз. Тьфу!

На долю секунды Штерну показалось, что медбрат собирается плюнуть на пол.

– Не понимаю, что там доброкачественного, если эта штука растет и когда-нибудь сдавит его головной мозг.

Дверь соседнего кабинета открылась, и в комнату вошла азиатка в костюме для занятий дзюдо и миниатюрных ортопедических ботинках. Вероятно, она понравилась Лозенски, потому что он снова начал насвистывать мелодию «АББА».

Но на этот раз его «Money, Money, Money» напоминало исполнение строителя, который провожает взглядом грудастую блондинку.

Выйдя в уже более людный коридор, Пикассо вытянул руку и указал на вторую дверь слева от сестринской:

– Это там.

– Что?

– Ну, комната 217. Одноместная палата Симона. Но просто так вам туда нельзя.

– Почему?

Штерн уже опасался худшего. Симону настолько плохо, что посещение возможно только в стерильной одежде?

– Вы без подарка.

– Простите?

– Больным приносят или цветы, или шоколад. На крайний случай десятилетнему мальчику подойдет какой-нибудь музыкальный журнал или что-нибудь еще. Но вы не должны появляться с пустыми руками у ребенка, которого через неделю уже может не…

Пикассо не успел закончить предложение. Краем глаза Штерн заметил какое-то мигание и повернулся налево, чтобы определить, где именно сработал сигнал вызова медперсонала. Когда он заметил красную моргающую лампочку над той самой дверью, то бросился вслед за медбратом, который уже спешил на экстренный вызов.

Прямо перед палатой 217 Штерн его нагнал.

3

В первый раз он проснулся около четырех и вызвал медсестру. Карина не пришла, что обеспокоило его гораздо больше, чем подкатывающая тошнота. По утрам она всегда дрожала где-то в пищеводе, между глоткой и желудком, и успокаивалась лишь после приема сорока капель метоклопрамида.