Дневные поездки, ночные вылазки. I. Нулевой километр. II. Нерукотворные лестницы

Только и всего.

История в исполнении Андерсена – не почва, на которой твёрдо стоишь, уходя в землю как гвоздь под ударами молота – по дюйму, по два, по три; не подшивка к судебному разбирательству; не чемодан с истлевшими артефактами и ручкой-канатом для перетягивания.

История в исполнении Андерсена – верёвочный мост в тумане. Как бы мы ни терзали зрение, хмарь не рассеется, но в ней клубятся фигуры, моря и башни. Мы населяем туман тем, что готовы увидеть – мы видим себя, а не то, что было.

То, что мы видим – и есть ядро времени.

Неоднородное. Архитектоническое. У каждого своё.

У нас – подопечных интерната – нет прошлого, потому что прошлых несметно, как лун по колодцам. Нет будущего, потому что его ещё не придумали. Наше настоящее непрерывно, поэтому директору мы кажемся «не по возрасту хладнокровными», а Нелли – до цинизма беспечными.

Андерсен учит балансировать, не вцепляясь в перила. Любоваться клубами, но не гадать на туманной гуще. Идти по мосту непринуждённой походкой, не превращая его в единственный путь.

Шаг в сторону – не падение, а другая дорожка.

Сайский кошмар может повториться – что ж, от кошмаров не зарекаются. Сайские шахты кому-то дали могущество, процветание, ощущение силы. Их удача – не утешение для плохо расставшихся с дневным светом.

Всё это было до интерната.

Нелли говорит, мы обязаны помнить и думать в чью-то пользу.

Я говорю, мир людей обыденно страшен, но если не хвататься за перила как за ручку чемодана с истлевшими артефактами, можно спружинить на связанных досках и взлететь чуть выше.

Туда, где Сай – не эмблема застарелой полемики, а красивое слово и обезлюдивший город, заносимый песком.

Первое правило хорошего вкуса – отсекать лишнее.

Я только что понял, зачем Андерсен акцентировал эту банальность.

Но есть и второе правило: не отсекать излишество, если оно оправдано.

А оправдать можно всякое, было бы желание.

8. Не общее молоко

По возвращении под рукой не оказалось тетрадей.

Верней, они были где-то в комнате, но свеча в фонаре кончилась накануне, новую Ил получить не успел, а при чистой луне, рвущейся в полу-арку окна, суетиться было не опрометчиво и даже не бессмысленно: просто неподобающе.

Солнце над интернатскими корпусами вытягивало выпуклость форм, заостряло углы, вычерчивало филигранные тени – чеканило рельеф, писало контрастами.

Лунная патина смещала ориентиры.