Проклятие рода Лёвеншёльдов

И студент этот – кто бы вы думали? Полковница не верила своим глазам. Рядом с кучером сидел ее сын, Карл-Артур!

Он спрыгнул с коляски и подбежал к ней. Никаких объятий, схватил ее руку, прижал к груди и глянул на нее так хорошо знакомым ей чудесным, мечтательным, почти детским взглядом:

– Мама… прости мне мою неблагодарность! Я вел себя так скверно тогда, зимой…. Ты же затеяла праздник в честь моего возвращения, а я… я… – Глаза его наполнились слезами.

Она чуть не захлебнулась от счастья. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Такого не бывает.

Полковница вырвала у сына руку, обняла его и начала целовать. Она ничего не понимала, не могла объяснить, что произошло, но твердо знала одно: она вернула сына. Она вернула сына! Счастливее момента в ее жизни не было и, скорее всего, не будет.

Полковница потянула Карла-Артура за руку, они поднялись в ее комнату, и тут все объяснилось.

Нет-нет, он еще не писал экзамен. Экзамен завтра. Но он вдруг понял, что не сможет его сдать, и помчался в Карлстад, чтобы увидеться с матерью.

– Ты сумасшедший… неужели ты рассчитывал съездить в Карлстад и вернуться за один день?

– Нет… конечно нет. Я твердо знал, что я должен делать. Все остальное – будь что будет. А экзамен… я и сейчас уверен, что опять провалюсь, если не попрошу у тебя прощения.

– Но, мальчик мой… достаточно было одной фразы в письме!

– Сам не знаю, что на меня нашло. Весь семестр был сам не свой. Тоска, тревога, неуверенность… не мог понять, что со мной.

Только сегодня ночью сообразил: я тебя обидел, мама. Я ранил твое сердце, сердце, в котором умещается столько любви и нежности ко мне, твоему сыну. И стало ясно – я не смогу работать, не смогу достичь хоть какого-то успеха, пока не выпрошу у тебя снисхождения.

Полковница опустилась на табуретку. Она закрыла ладонью полные слез глаза, а другую руку протянула к сыну и слегка помахала в воздухе.

– Это замечательно… Карл-Артур, ты даже не представляешь, насколько замечательно все, что ты говоришь.

Продолжай, умоляю, продолжай…

– Да… в том же доме, где я живу, снимает угол еще один юноша из Вермланда, Понтус Фриман. Он убежденный пиетист[15 - Пиетизм – разновидность протестантской религии, высоко ставящая личное благочестие и чувство живого общения с Богом. Пиетисты считают, что человек постоянно находится под строгим и бдительным Божьим оком.], ни с кем не дружит, да и я с ним имел мало общего – до сегодняшнего дня.