Кир. История одной мести

Ослепленная счастьем, тогда она даже не подумала поинтересоваться, кому он доверил послание брату…

Сошлось, наконец, как нашлись эти двое – Альгирдас с Даяной!

«Вот кто был у него почтальоном! – со стоном выдохнула мать моя и повторила. – Даяна была ему почтальоном!»

«Мама моя…» – несмотря на запрет, подумал я с болью.

«Это она, Даяна, соткала и раскинула смертельную паутину, из которой нам было уже не выбраться!» – в отчаянии выкрикивала она, обливаясь слезами и брызжа слюной.

«И это под ее истерические выкрики коммандос из Северного Альянса безжалостно поливали огнем и металлом Дикий хутор!» – потерянно восклицала она, горестно мотая из стороны в сторону седой головой с трагически торчащим из левого глаза татарским ножом.

«И это они, чтобы ты знал, – горько рыдая, добавила она, – Альгирдас с Даяной перебили всю нашу большую и дружную семью» …

Я молчал.

Я испытывал бурю эмоций, сравнимых с потопом или извержением вулкана.

Жаркие, страстные, путаные и полные непрощеной обиды откровения матери моей проникали в меня до костей, её боль отзывалась во мне неподдельным сочувствием.

«Мама» … – неожиданно для нас обоих, прошептал я и робко, едва-едва, кончиками пальцев (чего прежде не дозволял) ласково коснулся кончиков её волос.

«Отомсти, сын!» – горячечным шепотком взмолилась она, ломая мне пальцы.

«Непременно, мама!» – так же взволнованно, срывающимся шепотом пообещал я.

«Немедленно мне поклянись!» – тут же потребовала она.

«Я отомщу! отомщу!» – дважды клятвенно повторил я…

28.

Удивительно все же устроена человеческая память: не обиды и слезы, но именно эта минута близости с матерью моей, вспоминается мне чаще других…

29.

По совокупности страшных деяний – зверского убийства несовершеннолетнего Галимуллы(!) и тяжелейшего телесного увечья, причиненного собственной матери(!) трибунал из тринадцати судей приговорил меня к смертной казни путем четвертования на Красной площади с последующей презентацией обрубков рук, ног и туловища в разных жилых массивах столицы.

Как было объявлено в приговоре: «Чтобы всяким другим троглодитам впредь было неповадно»!

После распятия на кресте, колесования и сжигания на костре четвертование считалось четвертым по важности наказанием в СССР того времени и с наглядной очевидностью выражало отношение общества к детям, не чтущим родителей своих.