По звёздам прямо не ходят

Он зачарованно следовал взглядом за невесомо и величественно скользящей по паркету, словно лебеди по водной глади, парой, вбирал единые движения, одновременную изящность и брутальность, вышколенную чёткость и безбашенную свободу. Словно ангелы и дьяволы перемешали в них свои свет и тени, и получилась эта ядерная смесь. И вместе и по отдельности это были идеалы мужчин. Лёли смотрел во все глаза и хотел лишь одного. Быть как они. Никогда никого не встречал он на свете совершеннее и прекраснее.

«А постучу-ка я им в оконце, пусть лучше они окатят меня волной презрения, засмеют или презрительно отвернутся или заклюют, чем и дальше жить и тонуть, чувствуя и жуя эту поверхностную чушь и фальшь».

«Привет!» – Лёли ошарашено отпрянул от окна. «П-привет!» – пролепетал он, одновременно подыхая от нахлынувшего страха, восторга, счастья и куража.

Две пары любопытных глаз уставились на него с той стороны окна. «Я – Дух Рождества, а этот насупленный вихрастый ёлк – Ели». «Очень приятно», – Ели процедил сквозь зубы вежливое приветствие, явно записав Лёли в свою тайную книжечку приговорённых к долгой и мучительной смерти.

Всех, кто осмелился заговорить с его Королём Азратэлем, так по-настоящему звали Дух Рождества, но – тсс, этого никому нельзя говорить, никто не должен знать. Особенно твои подруженьки, злобные, завистливые, недалёкие и болтливые курицы. А Ели на самом деле звали Еланвидер, и этого тоже никому нельзя было говорить. Зато с ними можно было говорить обо всём. Они садились напротив окна и болтали часами, сменяли ночи и дни напролёт, превращая недели в месяцы и годы. «Моя любовь к тебе сейчас – слонёнок, родившийся в Берлине иль Париже», – смеясь и наперебой читали они наизусть себе и Лёли Гумилёва.

Сначалаони спелись с Рожчиком, причём одной из излюбленных тем было восхваление и восхищение Ели, пока тот не слышит. Иначе он всё отрицал, супился и ругался. Лёли любил их любовь, тот редкий случай, когда двое беззаветно и без оглядки любят друг друга, и ничего более закономерного и естественного быть на земле, да и на небе не могло.

«Ночные разговоры всегда интереснее, – мурчал лукавый Рожди, – вот представь, ты стоишь у окна, а я читаю тебе почти беззвучно, одними губами, почти касаясь шеи сзади: «Не нааадоо плаакаать. Видишь, там звезда, там – над листвою, справа. Ах, не надо, прошу тебя! О чём я начал»[4 - В. Набоков.]… Уууфф, притча о Еве и змее обретала прямо-таки подлинную плотность и осязаемость.