Семь клинков во мраке

Я спрятала улыбку за бокалом. Кто-то, думаю, сочтет подобное хвастовство неприятным. Лично я не могу не восхищаться человеком, способным прогнуть под себя несокрушимую Революцию.

К тому же когда Лиетт хвастается, ее голос становится звонким и увлеченным, и это очаровательно.

– Ох, бля, – произнесла я, – какое загляденье, ты и твои обалденные шпиончики.

– Я могла использовать шпионов, – отозвалась Лиетт, возвращаясь к привычному осторожному тону. – Или же просто-напросто услышать буквально из любого разговора о женщине в татуировках и шрамах, явившейся с огромным револьвером.

А я-то надеялась, что в этом городе не сплетничают.

– Когда ты принесла Прах, я получила подтверждение. – Лиетт скрестила руки на груди и поболтала вино в бокале, окинув меня взглядом. – Ты нашла среди добра Дайги нечто такое, что не смогла выпить, скурить, сломать или продать, но не захотела выбросить. Следовательно, ты принесла это нечто ко мне.

Если послушать Лиетт, можно подумать, что она на редкость умна.

И это правда, как и то, что она – так уж вышло – весьма хорошо меня знает. А еще – она та еще сволочь. Впрочем, тогда я не собиралась ей что-либо предъявлять.

Я допила вино и отставила бокал, а потом, убрав палантин, потянулась к поясу. Извлекла свернутый клочок бумаги, подняла его в двух пальцах.

– У него было сообщение. Шифровка. Не могу прочитать ни слова.

– В этом обычно и заключается смысл шифра, да, – ответила Лиетт тоном «я-никогда-не-огребала-по-лицу». – Будь письмо революционным или имперским, полагаю, сейчас ты мучила бы их.

– Именно, и раз уж я надеюсь помучить тебя, это дела скитальцев. С простым шифром я бы пошла к любому простому ублюдку. Но тут магия. – Я протянула лист. – И мне нужен чарограф.

Слово, которое я только что произнесла, заставило Лиетт сжать губы в тонкую полоску и широко распахнуть глаза. Как Вольнотворец она навлекала на себя гнев каждой из воюющих сторон, но как чарографу ей грозила смерть. Обитель считает это искусство богохульным, Революция – нечестивым, Империум – изменой.

Вольнотворца могли счесть безобидным чудаком. Тот, кто занимался чарами, был преступником.

И все же…

Лиетт долго смотрела на записку, не в силах оторвать взгляд. Любой другой увидел бы в ней лишь повод меня вышвырнуть. Но не Лиетт. Она не могла. Она дала клятву собирать все доступные знания.

И я всегда знала, что она не устоит перед вызовом.

Лиетт взяла лист двумя руками, жадно уставилась.