Наэтэ. Роман на грани реальности

, что ой-ёй – если бы это показать по телевизору… Но мы никогда этого не покажем, и не будет Наэтэ дрыгать ногами, такими же голыми, как сейчас, у шеста… Потому что тогда погаснет наш «маленький мирок», который весь бы уместился на ладошке, – эта волшебная хрустальная сферка, со стеночками почти невесомыми, как воздух… Которая есть тайна, – и она наша! Наша! И она делает нас самими собой, и вся радость в ней… И никто нам не указ…

Она выпила большую чашку кофе, и осилила два пирожных, и теперь смотрела на него – светло-светло, чуть улыбаясь… И вдруг встала посреди кухни, прямо перед ним, и потянулась – вся! – от кончиков пальцев ног до кистей рук, которые она подняла и сцепила над головой, выгнулась к нему – грудью и животом, – и рубашка задралась, обнажив все её «интимности» и бёдра, почти до талии… У него аж треснуло в голове, – он впервые видел, как она потягивается, да ещё вот так: обухом да по переносице… И засмеялась – победно: «Не глазей! А то покусаю…».

Он смотрел на неё сражённо, не смея поднять глаз выше пупка, который – жаль! – рубашка ей всё же прикрывала… «Да-а, – решил он, – любой мужчина – это твой трофей, поверженный напрочь». Наконец, сам заулыбался, и тоже встал. И спросил – неожиданно для себя:

– Наэтэ, у нас будут дети?

– А ты хочешь? – лукаво и одновременно по-детски она улыбалась ему, они стояли лицом друг к другу – почти вплотную.

– Да, – тихо ответил он.

– Я рожу тебе, сколько хочешь.

«Ну царевна из сказки», – подумал он.

А она продолжала:

– Хочешь – десять, хочешь – двадцать.

И засмеялась, положила ему ладони на плечи, согнув руки в локтях и прижавшись к нему, её глаза светили в его зрачки – ровно, ярко, улыбчиво, нежно…

– У нас будет тогда не семья, а какое-то детское учреждение культуры.

– Почему «культуры»? – рассмеялась она.

– А почему ты не спрашиваешь «почему «учреждение»?

Он её смешил просто.

– Ну, потому что семья – это что-то… нечто… вроде учреждения. Но не культуры же!

– Ну, тогда – детское учреждение образования.

И они оба стали смеяться и обниматься одновременно… И ещё он целовал её щёки. Губы она не давала, потому что смеялась… И как будто огромный камень свалился прочь с души. У него. И стало легко, весело, ясно. И Наэтэ – смеялась и светилась, словно что-то тяжёлое и тёмное ушло из неё, и она была вся, как эфир светоносный. Оставаясь «при теле», и он уже желал её…

– Нет-нет-нет! – продолжала смеяться она, – я буду любить тебя только за кофе.