Опознай живого

Завтра получу первую информацию.

Разговор обрывается, мы приходим к одной мысли, которой будут теперь отданы все наши думы, силы и чувства.

– А все-таки жаль, – говорит она, – что отпуск кончился.

Сочи

Я разговариваю с Одессой

Завтракаем на подходе к Сочи. На палубе тридцать градусов в тени, а здесь, в ресторане, кондиционеры снижают жару до восемнадцати. Свежо и прохладно. Официантки в накрахмаленных фартучках разносят кофе по-варшавски с пастеризованным молоком.

Разговор не клеится.

Сахаров, как и вчера, молчалив и сумрачен. Тамара злится – должно быть, поссорилась с мужем; вышла к завтраку с покрасневшими веками и разговаривает только с Галкой о предстоящей экскурсии в Мацесту и Хосту.

Я молча дожевываю сырники и вздыхаю:

– Предпочел бы хороший бифштекс по-деревенски.

Когда-то у Волошиных их очень хорошо готовила домработница Васса.

Он спрашивает:

– Почему по-деревенски?

– С поджаренным луком, – поясняю я. – Так он когда-то именовался в ресторанных меню.

– Не знаю, – пожимает он плечами, – до войны по ресторанам не хаживал. А сейчас они без названия. Просто бифштекс с луком. Лучше всего их готовят в «Берлине».

– В Берлине? – недоумеваю я.

– Я имею в виду ресторан «Берлин», – снисходительно поясняет он.

– В Одессе в «Лондонской» готовят не хуже, – заступается за Одессу Галка.

– Что это за «Лондонская»? – интересуется Сахаров.

Я вмешиваюсь:

– Так называлась раньше гостиница «Одесса» на Приморском бульваре.

По привычке старые одесситы ее и сейчас называют «Лондонской».

– С раскрашенным Нептуном в садике? – улыбается Сахаров. – В воскресенье с Тамарой там обедали. Неплохо. А вы, значит, тоже одессит?

Спрашивает он, как обычно, лениво, без особой заинтересованности. Именно так спросил бы Сахаров. Если же это Пауль, то не узнать меня он не мог, и вопрос, конечно, наигран. Кстати говоря, мастерски, по актерской терминологии – «в образе».

Ну а мой «образ» позволяет не лгать.

– Конечно, одессит. Вместе с Галиной в одной школе учились.

– И воевали в Одессе?

– Оба. Вместе были в оккупации. В партизанском подполье.

– Страшно было?

– На войне везде страшно.

– Верно, – соглашается он. – В плену тоже было горше горького. А что сильнее – страх перед смертью в открытом бою или ежедневный поединок с гестапо?

Если Сахаров – это Пауль, то он допускает просчет.