Кредо холопа

А когда она однажды испекла торт, Гриша, отведав его, решил, что пробил его смертный час. С ее экзотического салата из овощей Гришу несло три дня и три ночи, а жареным мясом в ее исполнении Гриша так подавился, что даже успел посинеть, прежде чем до Машки дошло стукнуть его кулаком по спине.

В то время стряпня подруги воспринималась Гришей как своеобразная плата за секс. Он соглашался потреблять всю эту гадость, при этом старался не морщиться и не плеваться, а взамен получал то, что хотел. Теперь же он готов был слопать любое Машкино блюдо вместе с тарелкой и самой Машкой.

Вывалив тележку, Гриша покатил ее обратно. Перевезенная им доля навоза составляла крошечную кучку на фоне той горы, что ему еще предстояло перевезти. На Гришу нахлынуло отчаяние. Зачем он обманывал себя, зачем тешил несбыточными надеждами? Пришла пора взглянуть правде в глаза: ему не видать сегодня ужина.

Гриша присел на землю и обхватил голову руками. Он никак не мог сообразить, как попал сюда, и что это за место.

Последние несколько дней словно вывалились у него из памяти. У Гриши возникла версия, что он зверски напился до утраты сознания, и его, невменяемого, тайно похитили и увезли невесть куда, то бишь в рабство. Однако интуитивно Гриша чувствовал, что дело куда серьезнее.

Не успел он толком пораскинуть мозгами, как рядом с ним загремели шаги, а затем по Гришиной сгорбленной спине смачно прошелся кожаный кнут.

– Твою мать! – заорал Гриша, взвиваясь на ноги.

– Тебе кто сидеть разрешал, скот? – злобно глядя на него крошечными свиными глазками, спросил невесть откуда возникший мужик с кнутом, принадлежащий к числу здешних надзирателей.

– Да я так… перекуриваю… – промямлил Гриша, все еще морщась от плеточного послевкусия.

– Что ты делаешь? – прищурившись, спросил бугай.

Гриша, резко вспотев, вдруг понял, что ляпнул что-то не то. Похоже, чем-то не тем было слово «перекуриваю». Только сейчас Гриша вспомнил, что никто из оборванцев не курил во время обеда.

– Ничего, – тихонько пропищал Гриша.

– Ничего? – взревел садист, и его рука, взметнувшись со скоростью молнии, еще раз попотчевала Гришу кнутом. – Ты, животное, смеешь ничего не делать? Да ты смутьян!

Гриша не видел ничего страшного в слове смутьян, но тот тон, каким это слово было произнесено, заставил его коленки задрожать. Парень понял, что в его адрес только что прозвучало очень серьезное обвинение, а за серьезные обвинения, как правило, серьезно наказывают.