Приговорён к свободе

Тогда я и решил следовать своему запасному плану – покинуть корабль навсегда.

Это решение было одним из самых сложных в моей жизни. Девять лет я считал фрегат своим домом, а команду – семьёй, которой мне не хватало ещё в детстве. Но сейчас всё изменилось. Грядёт что-то по-настоящему опасное и страшное, и выбора у меня больше нет.

Пока корабль не превратился в едва различимую точку, я оставался на пристани, глядя на медленно опускающееся за море солнце. До утра моего отсутствия не заметят – никто даже предположить не может, что Орфей сбежит, нарушив главную клятву и предав свою команду.

Август хоть и принял всех нас в команду с сияющей улыбкой, всегда был строг, справедлив и требователен. Незнающий человек, если попадёт на наш корабль, сразу поймёт, кто здесь капитан, даже если никто не издаст ни звука. Всё, что было нашим, стало принадлежать руководителю. Единственное, что у нас осталось – имя, но вскоре мы потеряли даже это. Каждый получил кличку, которая за годы прижилась так, будто мы с ней и родились.

Орфей в древнегреческой мифологии был легендарным певцом и музыкантом, поэтом и философом, олицетворял могущество искусства, и это имя дал мне сам Август. Капитан с самого начала твердил, что я – неисправимый романтик. И за девять лет, что я провёл рядом с командой, его мнение не изменилось.

После того, как я потерял родное имя, у меня не осталось ничего, кроме надежд на путешествия, ради которых я и перешагнул порог корабля.

Моя жизнь не была сладкой, но была наполнена приключениями.

Я полной грудью вдыхал аромат ветра и моря, когда начинался шторм. Выходил на палубу и видел дельфинов, желал быть свободнее, чем восточный ветер. Я любовался маяками по ночам, жертвовал ради свободы и приключений всем, что у меня было – честью, принципами, жизненными истинами. Только была ли она у меня, эта свобода?

«Ради свободы он мог бы умереть». Не я ли считал эту фразу глупой, слишком драматичной и полной той наивности, которая когда-то заставила меня сбежать из дома и вступить в преступную группировку?

Не моя ли душа натягивалась пружиной, не я ли ощущал то самое запретное чувство, что расцветает только в те времена, когда я действительно чувствую эту самую свободу сердцем? Я готов был отречься от собственных планов, от шанса стать кем-то великим, от шанса на семью, осознав, что свобода стала мне дороже солнечного света.

Я понимаю, что всё возможно, когда смотрю в глаза капитану, который дышит, живёт этим чувством.