Осеннее таинство

Надо бы их теперь приютить, накормить и спать уложить.

– Есть, капитан! – отчеканил Хансен.

– А этот чего скучает? – спросила Тува, кивая на взлохмаченного паренька, сидевшего на стуле. Он тихонько постанывал и потирал распухшую руку. Ноги его были крепко связаны веревкой.

– Его пасечник привел, – ответил Хансен, – говорит, мед у него воровал.

– Клянусь! – взрыдал паренек, – в мыслях не было. Хансен, Тува, оклеветал меня пасечник проклятый. Его мед даже собаки жрать не станут: кислый он у него.

– Кислый, говоришь? – спросила Тува, – а с рукой чего?

– Курица укусила, чтоб она нести перестала! Клянусь! Хансен, ты-то мне поверь!

– Огороды не наше дело, – объявила Тува, – пускай идет, а в деревне сами разберутся.

– Ты погляди, знахарь, – прошептал Фульк, – мед у пчел воровать у них не преступление, а нас с тобой за просто так схватили. Вот тебе и законы.

Вилли, глядя как паренек потянулся к веревкам на ногах, задумался о свободе. Он хоть и не выдал знакомства с Хансеном, но надеялся, что тот его поскорее отпустит или хотя бы тому посодействует.

Прогулка эта уже порядком затянулась, ему не терпелось разыскать Густава и вернуться домой.

* * *

В Муари тем временем готовились к Озернику. В этот старинный праздник жители деревни благодарили озерных духов за богатый урожай и теплое лето, а заодно молили о мягкой зиме. В праздничные дни веселье гремело на всю округу. Гулять начинали с вечера, а ближе к ночи под песни и пляски спускали на озеро плот с угощениями для духов.

Задабривали своих благодетелей, кто чем может – хоть бы и кусочком хлеба. Всю ночь плот плавал по озеру, а под утро всякий раз бесследно исчезал вместе с приношениями. Строить плот доверяли не каждому, а лишь самому достойному. В этом году выбор пал на дровосека Ульфа, после того как он спас цыплят из горящей хаты деревенского старосты.

Незадолго до того, как Вилли угодил к лесникам, здоровяк Ульф начистил сапоги до блеска, надел лучшую рубаху и довольный собой отправился в лес за деревом для плота.

Ходил долго и придирчиво выбирал самое лучшее: то слишком молодое окажется, то больно старое. Бывало подходил, стучал по дереву и прислушивался, а затем, плюнув с досады, шел дальше.

Походил он так вокруг, и вроде бы приглянулась ему одна березка. Погладил ее и заговорил как со старой подругой:

– Ну чего, родная, готова делу доброму послужить? Молчишь? Ну, стало быть, хочешь не хочешь, а придется.