Император. Книга вторая. Ушаков

Линейный «Мария и Магдалена» отнесло к Босфору, прямо в руки к туркам.

– Слышал, – сказал я. – Большая неудача. Тогда говорили, что наша эскадра потерпела поражение, даже не вступив в бой.

– Так, вот: Сенявин был флаг-капитаном при Войновиче.

Благодаря ему команда не отчаялась и спасла корабль. Сенявин со шпагой в руках носился по кораблю и командовал матросами. По сути, это он спас корабль и адмирала. Войнович после того случая полюбил его, как сына. А Ушаков терпеть не мог адмирала Войновича за нерешительность и трусость.

Добился, чтобы того отстранили от командования флотом. После сего между Сенявиным и Ушаковым произошла ссора.

– Как же они в одной эскадре? – удивился я

– Нет, вы не думайте, что все так плохо. Это они в мирное время друг к другу относятся с неприязнью. Но как только на горизонте появится вражеский флот – все обиды тут же забываются.

– Хотелось бы верить, – сказал я.

– Вы тоже об этом будете писать императору? – настороженно спросил лейтенант Метакса. Мне не понравился его вопрос.

– Простите, но я не доносчик. Однако, моя работа – подробно докладывать о состоянии флота, дабы император имел ясную картину происходящего.

* * *

Меня поселили на окраине города в небольшом каменном домике с низким потолком и земляным полом. Два окошка узких и пыльных выходили в сад. За садом начинался обрывистый берег. В открытые окна доносился шум прибоя. Интерьер как в монашеские кельи: топчан с соломенным матрацем, письменный стол, грубый табурет – вся мебель.

Но комнатка моя имела отдельный вход. За стеной жили хозяева: колченогий корабельный плотник, его дородная жена и трое босоногих ребятишек: старшему не больше десяти.

Мальчишки принесли воды в деревянных вёдрах. Я кое-как омылся после длинной пыльной дороги. Хозяйка почистила и погладила мой мундир. Как только солнце начало падать за горы, я явился в офицерское собрание, где уже находилось с полусотни офицеров в белых морских и красных артиллерийских мундирах.

Общество нисколько не напоминало петербургское.

Ни у кого я не заметил на лица то особое напускное безразличие, какое обычно бывает у наших гвардейцев, или уж очень любезную улыбку, когда нижний чин заговаривает с высоким начальником. Говорили громко, смеялись открыто. Огонь горел в глазах. Вокруг была какая-то живая добродушная атмосфера. И я почувствовал себя здесь лишним. Я нисколечко не походил на этих людей в своём зауженном прусском сюртуке. Кожа моя была бледная.