Контуженый

Спаси и сохрани, – шепчут мои губы и зацикливаются: – Спаси и сохрани, спаси и…»

– Контуженый! Молись про себя.

Я вздрагиваю, открываю глаза. Рассветные лучи солнца заталкивают ошметки ночного мрака под кровати. Раненый боец в больничной пижаме опирается одной рукой на костыль, в другой мнет сигарету. Приходит понимание: я в больнице, страшный взрыв в прошлом. Я спасен и сохранен. Только я. Все мои товарищи погибли.

– Я про себя, – объясняю соседу по палате.

– Спать не даешь, Контуженый. «Спаси сохрани» еще терпимо, но крики: огонь, выстрел! – раненый качает головой и ковыляет из палаты на лестницу покурить.

Когда он возвращается, я подзываю его:

– Друг, выручи. Телефон есть? Мне позвонить надо.

– Ты ж ни хрена не помнишь.

Мой телефон разбит, и я действительно не помню ни одного номера. Даже телефон мамы вышибло из памяти. Я показываю бойцу заявление в ЗАГС, где записано имя девушки, ее адрес и телефон.

– Один сохранился. Злата Солнцева.

– Невеста?

Мне хочется в это верить, и я киваю.

Боец решает:

– Перед завтраком дам. А то наших разбудишь и невесту свою напугаешь.

Но соседи по палате уже проснулись. Меня поддерживают:

– Дай Контуженому позвонить.

– Пусть с девкой гутарит, а не с минометом.

– И на громкую поставь.

В моей руке телефон. Набираю номер Златы. Жду. В палате тишина, все прислушиваются. Обычные ценности мирной жизни особенно остро познаются после воскрешения на больничной койке.

В течение месяцев службы я не решался звонить Злате.

В ночь расставания я добился физической близости с желанной девушкой, но плотская радость оказалась сиюминутной. Насилие, подобно взрывы, обожгло нас, отбросило друг от друга и разделило преградой. С моей стороны завеса стыда, с ее – презрения.

В окопах и блиндажах я прислушивался к разговорам Чеха с сестрой, и Шмель запросто рассказывал Злате о героических буднях. Обо мне Злата не спрашивала – вычеркнула из жизни. Я накручивал себя самоуничижительной мыслью: если погибну только я, ей станет лучше.

Но случилось ровно наоборот.

Долгие гудки в телефоне прерывает долгожданный голос:

– Да, слушаю. – Злата говорит отчетливо и громко, чтобы перекрыть шум железной дороги.

Проводница в рейсе, догадываюсь я, и бодро кричу:

– Злата, это я, Кит!

– Кто?

– Никита Данилин.

После долгой паузы я слышу изумление вместо радости:

– Ты жив? А Денис?

– Я жив. Я в больнице в Луганске.

– Мне сообщили о гибели брата. Звонила Денису, нет связи.