По лезвию денег

 – Жестом руки он предложил мне сесть, а затем уточнил: – Вы отец?

– Серов Юрий Андреевич, – торопливо ответил я и даже потянулся за паспортом, но понял, что это лишнее. Меня терзала неизвестность. – Что с Юлей?

– Мы вытащили ее, но состояние девушки по-прежнему тяжелое. – Хирург умолк, сложив перед собой сильные волосатые руки, на которых просматривался рисунок вен.

– Да не молчите вы! – Я подпрыгнул на стуле. – Что значит «тяжелое»?

Хирург не спешил. Он перебрал какие-то бумаги, сунул их в стол, снял очки, помассировал уставшие глаза.

– Сколько лет вашей дочери? – спросил он, не поднимая взгляда.

– Восемнадцать.

– Несчастная любовь?

– О чем вы?

Врач тяжело вздохнул и водрузил очки на нос. Поколебавшись, он объяснил:

– Ваша дочь выпила уксусную эссенцию. В результате – химическое повреждение желудочно-кишечного тракта, острая почечная недостаточность… Крайне болезненный способ самоубийства.

Жуткое слово резануло, как нож по живому. Я затряс головой:

– Нет, Юля не могла.

Что вы несете! Это невозможно. Дочь радовалась жизни, строила планы, на днях ей выпала большая удача. Да она… у нее все только начиналось!

Гелашвили выдернул бумажную салфетку из коробочки, протер ею лоб и невнятно пробормотал:

– Издержки профессии.

– Ну, знаете ли, а это вас не каса… – Я осекся. Не помню, чтобы я упоминал о профессии дочери.

– Касается. К сожалению, чаще, чем хотелось бы. Я – хирург, и постоянно наблюдаю, как обрывается безмятежная жизнь. Человек не видит, не слышит, что рядом пропасть: шаг в сторону – и он в полете.

Разобьется или выкарабкается… – Гелашвили изучил скомканную салфетку в руке, словно она символизировала то, во что превращается спокойная жизнь после опрометчивого поступка.

– Нет. Самоубийство исключено, – с обидой в голосе заявил я. – Так даже думать нельзя про нашу Юлю. Она, она… Вы ее совсем не знаете.

– Тогда ей кислоту подлили.

– Кто? За что?

– Я врач, а не следователь. Пострадавшую привезли из ночного клуба «Гонконг» на «скорой».

Повезло, что вовремя. Мы успели многое, но внутренние повреждения достаточно серьезные.

– Где Юля? Я хочу ее видеть, – я вскочил на ноги.

– Сейчас нельзя, – жестом остановил меня хирург. – Девушка в реанимации. Она без сознания.

Я медленно опустился на стул.

«В реанимация, без сознания», – неужели эти ужасные слова о моей дочери? Какое, к черту, самоубийство? Еще вчера…

Да что «вчера», буквально сегодня вся наша семья была счастлива.