Зорн

Вот если бы мой, да моего двоюродного брата сюда, ты увидел бы настоящий гронский бой!

– Да! Как здорово! Лейтенант, поучи меня.

– Боюсь, меч тебе не пригодится. Займемся лучше ножами.

– Как не пригодится? Ты же говоришь, что в рукопашной вы всегда используете мечи.

– До рукопашной сейчас доходит нечасто. Просто любой аристократ Империи должен владеть и мечом, и кинжалами. Ведь дуэли на мечах еще частенько решают спор.

– Дуэли?! Ну, вы даете! У нас это только при царе было, – Кротов смешался.

 – В смысле, давным-давно. Все равно, поучи! – Сергей не хотел признаваться, что он с детства мечтал фехтовать так же легко и красиво, как в кино про трех мушкетеров.

– Ладно, будет время, покажу кое-что. Хотя мы учимся с детства. А сейчас беремся за ножи.

В руке у имперца появился нож. Этот цирковой трюк, с взявшимся ниоткуда кинжалом, всегда интересовал землянина.

– Как это у тебя получается?

– У тебя не получится. Здесь работает то, что ты называешь электроникой. В ноже и в голове.

 – Он открыл ладонь, и нож, словно живой, скользнул обратно в раскрывшиеся на внутренней стороне запястья ножны. – Сам знаешь, не всегда есть возможность дотянуться до ножа.

Склонившись, гронец выдернул из ножен на голени левой ноги еще один кинжал, чуть длиннее первого.

– Мы работаем обычно двумя. Но есть приемы и для одного ножа. Сейчас мы их и отработаем.

– Может ты, все-таки, мне что-нибудь расскажешь о вашей жизни? – Сергей недавно вышел из крохотного, похожего на гроб, душа и пытался пятерней расчесать начинавшие отрастать волосы.

За эти несколько дней он как будто привык к новой жизни, но часто ловил себя на мысли, что все это ненастоящее. Словно он стал персонажем фильма. Всё настоящее: война, горы, «духи», тушенка, портянки и постоянное ожидание выстрела, родные и друзья в Союзе – осталось где-то там – за бортом этого странного самолета. Все, что находилось здесь, было видимо и осязаемо, но не воспринималось мозгом как реальное. Организм защищался от такого мощного прилива неперевариваемой информации.

– Ты же сам говорил – чем меньше знаешь, тем крепче сон. – Глемас не упускал случая блеснуть знанием русского языка. Он упорно отказывался рассказывать о чем-нибудь, кроме предстоящей операции. – Уже за то, что я тебе рассказал, меня должны судить. Но раз мы договорились о твоем возвращении, большего тебе знать не надо. Меня спасает только то, что у вас никто тебе не поверит.