Охота на императора

Лузгин тот час же обратил внимание именно на рассеянность взгляда шефа, что позволило ему сделать вывод, что обычная стройность мысли Председателя Государственного совета сейчас катастрофически разрушена.

– Не успел развеяться дым от бомбы, как фрейлины уже шепчутся о том же, что и раньше – Великий князь задумал недоброе, чтобы занять место брата и дать титулы всем своим внебрачным детям! У меня складывается такое впечатление, что они свою внешнюю серость пытаются всеми способами компенсировать злоязычием![8 - При дворе не принято было принимать во фрейлины барышень миловидной наружности.

]

Голос хозяина кабинета к концу фразы становился всё громче и точкой в этой мысли стал крепкий удар кулаком о стол, от которого серебряная крышка массивной каменной чернильницы издала звонкий, высокий звук.

– Я? Я желаю смерти своему брату? Не Государю, брату своему! – Константин Николаевич, пребывая в приступе гнева (а Лузгин, в силу своей особой приближенности, имел возможность наблюдать это действо не единожды) моментально мог превратиться из добрейшей души обаятельного остряка в ястреба с колким взглядом хищника.

Именно эта эволюция и произошла в один момент, заставив адъютанта предусмотрительно отложить пару вопросов, назревших в связи с ситуацией.

– Знаешь, капитан, что Его величество сказал, как только ступил на перрон Курского вокзала? – Константин Николаевич, заложив руки за спину, принялся нервно расхаживать по кабинету, опустив голову вниз, будто пытался прожечь паркет взглядом.

Лузгин лишь покачал головой из стороны в сторону, но Великий князь этого не увидел, он продолжал отбивать каблуками своих сапог отбивать постоянный ритм, где каждый звук удара подбоя о паркет раздавался ровно через секунду.

– Он спросил, зачем эти негодяи травят его, как дикого зверя! Понимаешь, капитан второго ранга Лузгин?! Травят, как дикого зверя.

И куда приводят домыслы этих праздных, легкомысленных, сплетниц? Правильно, ко мне…

Адъютант прекрасно понимал, насколько глубока душевная рана его патрона, уже который год вынужденного доказывать свою преданность брату.

– Что там, под их шляпками творится, мне совершенно не нужно знать.