Доброволец. На Великой войне

Это делается так: снимается кольцо, оттягивается ударник, рычаг вдавливается в рукоятку, предохранительная чека ставится поперек курка, кольцо вновь надевается на рукоятку и рычаг. Теперь необходимо зарядить гранату. Заряжать нужно…

Провести инструктаж до конца офицер не смог. В небе начал кружить германский аэроплан. Недалеко рванул «чемодан»… Затем еще один. Раздался крик: «Господа, мы попали в „вилку“! Скорее уходим отсюда!..»

Крик утонул в новом взрыве, накрывшем уже наш окоп. Вот, значит, как Мишка в госпиталь угодил.

Теперь понятно. Но непонятно, что теперь со всем этим «счастьем» мне делать? Если следовать логике путешественника во времени, то дальнейших и основных вариантов у меня теперь два: либо попытаться приспособиться к этой эпохе, стать ее частью и своими глазами увидеть, как вершится история нового времени, либо, вооружившись знаниями о будущем, попытаться эту историю переделать в том или ином направлении. Если вариант номер один, то при самом благоприятном положении вещей у меня есть шанс дожить года эдак до восьмидесятого, не только наблюдая, но и участвуя во всех громких событиях двадцатого столетия. Ну а если вариант номер два, то тогда… Сплошная альтернатива…

Тоже при должном везении, разумеется.

Но с этим непростым выбором мне можно было определиться только после выздоровления, а оно неизвестно когда наступит. Если вообще наступит.

Все же шансов на выбор прибавилось. Паралич постепенно отпускает, и я потихоньку обретаю все большую и большую власть над своим нынешним телом.

Руками уже шевелить могу.

Хоть я и умею ждать, но как же тут тоскливо и скучно. От скуки меня обычно спасает музыка, но какая в царской России может быть музыка? Живые оркестры в парках и ресторанах или, в лучшем случае, граммофонные пластинки с Шаляпиным и Собиновым. Даже джазу и тому еще до пика своей популярности далеко.

Однако я шевелю губами и сиплю, перепевая все, что взбредет в голову. «Концерт по заявкам» продолжается до той лишь поры, пока мой нынешний подростковый ломаный голос вдруг резко пробивается сквозь сипение.

Ура, товарищи! Шарик может говорить!

Быстро замолкаю, не хватало еще лишних расспросов. По счастью, никто не заметил моего пения, а то пришлось бы рассказывать, почему это полковнику никто не пишет. А расспросы мне сейчас противопоказаны. Пусть тайное пока остается тайным.

Глава 3

«До чего же наглая морда…» – в который уже раз думал я, рассматривая себя теперешнего в мутноватом зеркале умывальника.