Я и моя суккуба

Ермак к тому моменту чутка оклемался, но вел себя как вдрызг пьяный, поэтому никакого участия в процессе не принимал – да оно и к лучшему, учитывая его отношения со стражей.

– Это ложь! – а вот я вмешался, отчетливо помня, что окно в гостиной закрывала толстенная штора, и Киман не разглядел бы за ней даже смутных силуэтов.

Стоящий рядом конвоир отвесил такую затрещину, что я чуть не слетел со стула. Клерк не обратил на рукоприкладство внимания и строгим скрипучим голосом произнес:

– Имя, ранг, род деятельности.

Сглотнул жгучую желчь и разлепил окровавленные губы – от удара прокусил язык, но ревущий в душе гнев приглушал боль сильнее крепкого алкоголя.

– Артур. Нулевой. Демонист.

На миг комната утонула в тишине, а затем стражники разом отшатнулись, будто перед ними лопнуло брюхо дохлой коровы.

– Тьфу! – старшина сплюнул и схватился за топор. – Бесовье семя!

– Сжечь его! – крикнул подчиненный и замахнулся кулаком.

– Тишина! – клерк грохнул по столешнице каменным пресс-папье. – Демонисты, как и любые другие поборники служат воле Иринора.

Пусть и своими методами.

– Да мы уж заметили, – не унимался вожак. – Все они такие. Все до единого – извращенцы и ублюдки!

– Ти-ши-на! – стук камня подчеркнул каждый слог. – Это не ваше дело. Судья со всем разберется.

После допросили соратника, бесцеремонно плеснув чашку воды в лицо. Отобрали оружие, драгоценности, описали все наше нехитрое имущество и сопроводили в камеру – дожидаться первого заседания. Мы прошли вдоль слабо озаряемого факелами коридора.

Редкие заключенные – все как на подбор прирожденные урки – просовывали сквозь прутья черные от грязи худющие руки, щерили беззубые рты, свистели, улюлюкали и трясли свалявшимися патлами. Повезло еще, что слушание назначили на следующее утро, и в сыром холодном помещении с потолком до макушки и площадью меньше ванной комнаты придется провести не так уж долго. А завтра… завтра или свобода, или топор палача. Победа или смерть.

Ермак развалился на голых неотесанных нарах и подложил предплечье под голову.

Поерзал, устраиваясь поудобнее, поморщился. Ни матрасов, ни одеял нам не полагалось, как и баланды. В соседней камере, похоже, кто-то помер неделю назад, и к трупной вони примешивались ароматы общественных сортиров из середины девяностых. По спине пробежали мурашки от предвкушения грядущей незабываемой ночи, хотя спать все равно не собирался, прикидывая, что и как буду говорить судье.

– Ну и жопа, – вздохнул товарищ.