Дора, Дора, памидора…

Без коры, живя одним спинным мозгом и немного подкоркой, я испытала незнакомое чувство умиротворенности, будто переселилась в ту знакомую шведскую деревушку: благостную, благополучную и безопасную. Белобрысые шведы окружили меня и улыбаясь, и переступая длинными ногами, наперебой приглашали к себе то ли пожить – я сразу вспомнила ходячий тезис про шведские семьи, – то ли потанцевать. И увидела звезды на небе, хоть солнце еще не село, будто смотрела из колодца.

И вдруг прямо из колодца попала… Черт! Я не верила глазам.

Напротив, в глубоком низком кресле сидел верховный правитель – вп… живьем… в светлых вельветовых джинсах, в коричневой рубахе навыпуск и смотрел на меня, как смотрят на собаку неизвестной породы.

– Чай будешь? – спросил он.

– Буду.

– Чего стоишь тогда? Садись. – И кивнул на кресло.

Я переминалась босыми ногами подле журнального столика и глядела на ярко-белую латексную перчатку examination glove на правой руке, на лужу, стекавшую с мокрых одежд на паркет, и не решалась сесть.

У меня не было опыта в интерпретации столь ярких визуальных впечатлений, как созерцание живого вп. Голова так сильно шла кругом, что никак не удавалось сделать апгрейд.

Кто-то из присутствующих взял меня за руку, подвел к креслу и усадил, надавив на плечо.

– Тебе какой? – поинтересовался верховный правитель и, не дожидаясь ответа, налил в чашку тонкого фарфора зеленый чай. Добавил ложку меда, придвинул тарелку с печеньем и снова посмотрел.

– Где у тебя другая вода?

Я не знала, что ответить, поэтому сказала:

– Во мне… внутри… только против воли ее не найти, даже если вскрыть, как вскрывают патологоанатомы, а потом изучить протокол…

– А чего сама-то по доброй воле не отдашь? Ты ведь любишь свою страну и желаешь ей процветания.

Я знаю. Иначе бы не сидела здесь, – принялся опылять меня верховный правитель, будто ровня ему и сидим в кафе, дружески беседуя за патриотизм. – Или замыслила продать америкосам? – Он вдруг так заметно ужесточил лицо, что теперь чай из тонкой чашки пил совсем другой человек. Только вельветовые джинсы и рубаха, что не заправлена в штаны, были прежними. – Отвечай! – Он сверлил меня глазками, будто скважину бурил на шельфе Арктики в поисках нефти.

– Зачем она вам? – спросила я, понимая, что рою себе могилу. И захотела обратно в океан, чтобы утонуть и никогда не появляться в этом кафе.

– Для меня жизнь – не настолько бесценный дар, вечное владение которым есть счастье, – принялся лицемерить вп.