Вне рубежей

Антенны торчали гигантскими голубоватыми крестами. Казалось, сама Госпожа[19 - Здесь и далее под Госпожой подразумевается смерть.] притаилась где-то рядом. И далекий ухающий крик ночной птицы, сливающийся с рыком генератора, доносит ее хохот. Я говорил тихо и неторопливо.

– Посмотри вокруг… Как в аду, правда? Кровь под ногами, кладбищенские кресты, склепы и хохот. Таким будет финал, Жора. Нам уже заказаны билеты.

Он как-то сжался. Улыбка исчезла. Молчал.

– Можно задвинуть твой срок. Это не просто, но возможно.

– Как?

– Ты сейчас узнаешь, что происходит с человеком, когда он сломлен… Духом сломлен, Жора. А потом ты увидишь, как человек умирает. И все это сделаю я. Васька ни при чем. И черные тоже.

Он продолжал молчать. Я смотрел в его глаза, неотрывно, в упор.

– Ты должен заставить себя терпеть, не дергаться и в точности выполнять все мои приказания. А потом… после всего… когда все разойдутся… мы пойдем за мою халупу и ты будешь волен набить мне морду и высказать все что думаешь.

Я стерплю. Так надо. Но только потом. А сейчас ты будешь переводить – быстро, точно и аккуратно. Если не хватит слов, то варьируй – показывай на предметы, помогай себе руками. Так надо, Жора. Ты все понял?

– Да. Понял.

Он еще не придавал значения слову «потом». Не знал, что будет плакать – горько, навзрыд, неосознанно ожидая, но не находя утешения. Затаившаяся боль уйдет. Так надо для жизни – дать боли покинуть душу, чтобы не подпустить – лишить Госпожу приманки.

– Ты, главное, представляй, как будешь меня бить, и не забывай про работу. Ну, чего притих? Не дрейфь, прорвемся. Я рядом. Пошли.

– Аж мурашки отчего-то, – прошептал Жора, оставив в покое английские глаголы. Шел, озирался, внимая предвестнику ночи – приглушенному смикшированному хохоту над покойной тишью мрачного погоста.

«А сам-то ты себе срок отодвинул, наставничек? – заскрежетало у меня на сердце. – Тебе ж никто не подсказывал, не разъяснял.

Сердобольный, что ли? И давно? Уж не с тех ли пор, как перестал звездочки на фюзеляже рисовать? Раз, два, три, десяток, второй, третий – и уже нет места. Они ж тебя там встречать будут. И белые, и черные, и желтые – все встречать будут. Станешь оправдываться, что если бы не ты, так они и все по-честному. А где ты видел мясорубку справедливую? Война ни честности, ни чести не признает. Значит, и ты нечестен, коли с войной.