Конец «Саго-Мару» (сборник)

Митя Корзинкин – наш радист – принес и молча (он все делал молча) сунул Широких пачку сигарет «Тройка», которые хранил до увольнения на берег.

– В крайнем случае можно перелить кровь, – сказал боцман. – Сложимся по пол-литра.

– Главное, Костя, не поддавайся.

– Ты не думай о ней. Думай о девочках.

– Это верно, – сказал Широких покорно. – Надо думать…

Он сморщил лоб и стал смотреть в воду, где прыгали зайчики.

Обедал Широких в одиночестве. Он съел миску каши, двойную порцию бефстроганов и пять ломтей хлеба с маслом.

– Посмотрим, какой ты больной, – заметил он строго.

Широких подумал, вздохнул и выпил какао. Это немного всех успокоило.

– Видали чумного? – спросил кок ехидно.

В конце концов, видя, что общее сочувствие нагоняет на парня тоску, Колосков запретил всякие разговоры на баке.

Все занялись своим делом. Радист принялся отстукивать сводки, Сачков чинить донку, Косицын драить решетки на люках.

Один Широких с тоской поглядывал по сторонам. У парня чесались руки.

– Дайте мне хоть марочки делать…

Боцман дал ему кончик дюймового троса, и Широких сразу повеселел, заулыбался, даже замурлыкал что-то под нос.

Колосков ходил по палубе, надвинув козырек фуражки на облупленный нос, и изредка метал подозрительные взгляды на шхуну.

Наконец, он подошел к Широких и спросил тоном доктора:

– Колики есть?

– Нет… то есть немного, товарищ начальник.

– Судороги были?.

– Нет еще…

– Ну и не будут, – объявил неожиданно Колос-ков и сразу гаркнул: – Баковые, на бак!.. С якоря сниматься!

Мы развернулись и, сделав круг, подошли к шхуне поближе. Синдо тотчас высунул из люка обмотанную полотенцем голову.

– Эй, аната! – крикнул Колосков громко. – Ваша стой здесь… Наша ходи за доктором.

Услышав, что мы покидаем шхуну, больные подняли было оглушительный вой. Видимо, все они боялись остаться одни в далекой, безлюдной бухте, но синдо сразу успокоил испуганных рыбаков.

– Хорсё-о… Хорсё-о, – пропел он печально, – росскэ доктору… Хорсё-о.

Он повесил голову, согнул ноги в коленях и застыл в робкой позе – живая статуя отчаяния.

Бухта, в глубине которой стояла «Гензан-Мару», изгибалась самоварной трубой. Когда мы миновали одно колено и поравнялись с невысокой скалой-островом, я невольно взглянул на командира.

– Здесь?

– Ну, конечно, – сказал Колосков.

Скала прикрывала нас с мачтами.