Выползина

Брюнетка бешено сверкнула на него глазами, будто швырнула попутчику в лицо мокрые, тухлые сливы, фыркнула от злости и возмущения, что не произвела шикарными формами никакого впечатления на двух придурков мужеского полу. И не заставила себя долго уговаривать. Так, в расстёгнутых одеждах, и прошествовала со своим клетчатым баулом для «челноков» в конец вагона. Благодарный толстячок потащил следом брюнеткин объёмный, пластиковый, розовый чемоданчик на колёсиках. Фёдор выглянул в коридор, полюбовался на прощание стройными ножками брюнетки в облегающих лаковых сапожках.

Вздохнул, удручённый, своим же опрометчивым решением.

Что ж, если Фортуна, по вашей собственной глупости, повернулась, извините, задом, – полюбуйтесь хотя бы её фигурой. На прощание.

Фёдор спохватился, приподнялся, приподнял купейный лежак, убедился, что в багажном отделении осталась его собственная, стандартная клетчатая сумка, точно такая же, как и у брюнетки, со скромными подарками для бесчисленной родни и мамы с папой.

Огромной пустой люлькой, из которой давно выпал ребёнок, коридор спального вагона мягко и мерно раскачивался.

Поезд набирал ход. Двери всех купе были задвинуты, образуя единую стенку с красными тревожными ручками стоп-кранов. Пассажиры торопились урвать короткий, дорожный сон, чтобы ранним утром по прибытию поезда выглядеть пристойно, успеть за рабочий день ещё многое чего сделать полезного: купить, достать, встретиться с партнёрами по бизнесу или старыми приятелями, просто обежать быстроногим туристом примечательности северной столицы. Быть может, как и Фёдор, вернуться в унылое бытие серых рабочих будней и забыться до следующего случая приятных командировочных ожиданий.

Свою клетчатую сумку, традиционную, как у нынешних «челноков», брюнетка забрала сама. Фёдор это ненароком отметил. Видимо, она хранила там более ценный груз. Толстячок, научный работник перетащил чужой чемодан в последнее купе перед тамбуром, вернулся с коричневым дерматиновым дипломатом и туго набитым портфелем профессионального командированного, поблагодарил судьбу и попутчика, тут же разделся до лиловых кальсон, забрался под одеяло, с блаженством прикрыл глаза.

– Доброй вам ночи, товарищ, – устало улыбнулся он и широко зевнул до хруста в челюсти, – вы спасли мое целомудрие. За семнадцать лет семейной жизни ни разу не изменял жене и, кажется, не смогу этого сделать никогда. При любом соблазне! Да и вам, похоже, не по душе пришлось такое бурное соседство.