Выползина

Тут были всевозможные тюбики, баночки, бутылочки с мазями, кремами, лосьонами, лаками и дезодорантами. Упакованное в целлофановые пакетики нижнее белье различных расцветок, комбинашки, маечки, пачки трусиков «неделька». Кучками были разложены деревянные сувениры: шкатулочки, матрёшечки, ложки с росписями под Хохлому. Отдельно красовались сувениры, каменные или пластиковые: малахитовые зверьки, шарики и коробочки. Среди сувениров особо выделялось инкрустированное золочёными проволочками пасхальное яйцо молочного цвета на подставочке.

При первом рассмотрении – из пластмассы, размером – со страусиное.

– Итак? – строго спросил подполковник, предоставляя задержанному последний шанс на чистосердечное признание. – Ваше?

– Моё! – упёрся Фёдор, принялся с тупой убеждённостью рассказывать, как эта сумка была куплена в московском ГУМе, специально для подарков, которые он вёз, в основном, женщинам, в том числе, маме, сотрудницам фирмы по продаже компьютеров, многочисленным своим родственникам и подругам, которых, по его самым скромным подсчётам, оказалось никак не меньше десяти.

Сообразительный Фёдор врал самозабвенно и уверенно, описал в подробностях, где и что покупал, с точностью до рубля.

– Что ж, – задумчиво молвил подполковник, криво усмехнулся каким-то своим грустным мыслям. – Пусть будет так.

Он помог Фёдору, тщательно перебирая, ощупывая каждую вещицу натруженными руками, расфасовать в пакет, сложить обратно содержимое явно чужой сумки.

Странно, когда по жизни Фёдор уверенно врал, или, скажем так, красиво привирал, – люди верили ему. Мало того, иногда получалось, что он мог такого насочинять, что у друзей уши вяли от смущения или от недоверия, но через месяц – другой выяснялось, что Фёдор чуть ли не напророчил всяческие мелочи, типа, поездок в командировки, мелких травм, болезней или неудач по работе.

Приунывшего, уставшего подполковника Фёдор поднял на окончательное доверие простым предложением:

– Позвоните моим родителям.

Они лучше обо мне всё расскажут, чем я сам. Вся моя жизнь прошла под их неусыпным бдением. Лишь командировки я могу считать личной жизнью. Другая жизнь – вся общественная или семейная, с родителями. Позвоните.

Позвонили. С утра перепугали и без того напуганных стариков. Когда мама выслушала бред сыночка, она перестала всхлипывать, суровым голосом попросила снова передать трубку милицейскому начальнику.