Потерянный взвод

«Запрещенный прием, – остановившись перед строем, с горечью подумал Шевченко. – Они ведь ни за что не откажутся».

Кокун хотел было что-то сказать, но Шевченко, даже не глянув в его сторону, громко, с расстановкой произнес:

– Командир полка спрашивает, может ли рота идти в бой… Я сказал, что вы все выдохлись, на пределе…

Он замолчал. Какое-то время стояла тишина, потом вразнобой, все громче и громче зазвучали голоса: «Сможем… Если надо – пойдем!..»

Так же молча Шевченко повернулся, отошел к радиостанции, доложил.

Радиостанция удовлетворенно пророкотала: «Спасибо, Шевченко». Он встал и ощутил острый приступ горького веселья и тоски.

Рота по-прежнему мучилась в строю. Кокун ходил вдоль шеренги и что-то вещал. Видно было, застоялся за день.

– Ну? – громко вопросил он, уперев руку в бок и отставив ногу.

– Всем готовиться к выходу. Пойдем в ночь под утро, – сказал Шевченко роте.

Никто не проронил ни слова.

Кокун ушел спать; предварительно он произнес небольшую речь об интернациональном долге и ответственности.

После чего стал безопасен. Комбат пропадал во второй роте. «Мудрый начальник знает, когда его присутствие излишне», – подумал устало Шевченко и распорядился вслух, чтобы рота немедленно начала чистку оружия.

Прихрамывая, подошел Эрешев. За ним безмолвной тенью – Атаев.

– Товарищ капитан, почему так: майор Кокун нас трусами обозвал!

– Не понял… – недоуменно покосился Шевченко.

– За то, что в бою мы не были.

– Сказали, что вас я оставил?

– Он не хотел слушать.

Ему прапорщик Стеценко сказал, что мы обманули вас. Я знаю…

– Ерунда, не слушайте Кокуна…

– Он перед всем строем назвал, – вставил Атаев. – Когда вы по рации говорили.

– Разве мы трусы? – глухо продолжал Эрешев. – У меня медаль «За отвагу» есть, и у Атаева есть.

– Да ну его к черту, вашего Кокуна! – раздраженно отрубил Шевченко. – Забудьте.

Эрешев потоптался, медленно повернулся и скрылся в темноте. За ним так же безмолвно исчез Атаев.

Сергей сел к огоньку. В жестянке из-под патронов, наполненной соляркой, мокло пламя. Костерок светил под себя и все же притягивал теплом и уютом.

В темноте проявилась худая фигурка замполита. Шевченко краем глаза увидел ее и подумал, что лицо у Бориса, вероятно, синее. Хотя и было тепло.

– Садись…

– Не могу поверить, что Воробья уже нет. И тех ребят…

– А ты и не старайся. Человека из памяти сразу не выкинешь и не выключишь – не лампочка на кухне.