Закон оружия

Я представил его, грузноватого, как он оперся рукой о стол, подался вперед.

– Нет, – ответил я. – Шамиля я знаю. Это мой лучший сержант по Афгану, когда я был там командиром взвода.

– Да что ты говоришь?!

Дальше я стал рассказывать, как перешел линию фронта, о заложниках, которые, по словам Шамиля, живы и здоровы.

– Вот сейчас он говорит, что мы вместе пойдем, и я все сам увижу.

– Можешь что-то сказать о наших войсках? – спросил Сидоренко и осекся. Я почувствовал, как на другом конце провода он прикусил язык.

И у бывалых журналистов, случается, вопросы летят дальше здравого смысла.

– Войска окружили село. В планы командования не посвящен.

– Да-да, конечно, – поспешно ответил шеф. – Можешь дать трубку Шамилю?

– Мой редактор хочет задать тебе несколько вопросов, – я повернулся к Шамилю.

Он молча взял трубку, выслушал вопрос и запальчиво стал говорить уже известные мне вещи, требовать на переговоры премьера, угрожать новыми акциями мести.

Закончив тираду, он попросил меня выйти.

Минут двадцать я стоял в коридоре, размышляя о странностях восточного гостеприимства, потом дверь скрипнула, в ломаном луче возникла фигура. Она сказала:

– Пошли со мной!

Боевик повел меня по улице.

– Мы идем к заложникам? – спросил я.

Сопровождающий не ответил. Это навело меня на мысль, что дружеское расположение Шамиля закончилось. Восточные люди непредсказуемы. Когда Шамиль был моим подчиненным сержантом, он был вполне предсказуем. Потому что предсказателем являлся я.

По крайней мере, его ближайшей судьбы. А сейчас Раззаев хочет обмануть весь белый свет. И пока это получается. Все готовились к варианту наподобие Буденновска. Он вырвался на оперативный простор и до сих пор не идет ни на какие уступки. Ему доставляет удовольствие держать в напряжении тысячи людей в этих глухих полях под замерзшим небом. А еще сотни миллионов пялятся на экраны в своих пропахших котлетами квартирах, ждут, что еще выкинет лихой Шамилек, вырвется ли, обманет в очередной раз русских…

Из тени дома выплыл боевик, окликнул моего провожатого:

– Салман!

Тот что-то сказал ему, и мы пошли втроем.

– Здесь будешь ночевать! – сказал провожатый. – Выходить из дома нельзя.

Я мысленно поздравил себя: теперь у Шамиля на одного заложника больше. У дверей остался второй боевик, кажется, его назвали Джамалем. Я попытался заговорить с ним, но ничего не вышло. Он молчал, как истукан, как минарет, как глинобитный дувал.