Бездонка

Я ничьё не понял, – признался парень. – Ви о чьём?

– Обо всьём! Об вашем. Наглом, тупом тоталитаризме – паразитизме! Андерстенд? – беззлобно издевался Вадим над американцем. – Учи русский язык, парень. Скоро всем пригодится! Всему миру. Миру – прочный мир! А не вечная война! Понятно?! Так и передай в своём бараке! – он указал рукой на перебинтованную мумию девушки и нагло заявил:

– Девушке скажи, когда придёт в сознание, что я её невыносимо люблю! Категорически обожаю! Понял?! Так и передай! Ай лав хё! Андер-р-рстенд? – напирал он грозно на букву «эр», как поэт и бард Высоцкий.

– Уот?!! – удивился ещё больше американец.

– Вот-вот! Так и передай! Лю-блю-блю-блюз! Небесный, романтический блюз! Как зовут тебя, неприятель? Вот из йо нэйм?!

– Май?! Джошуа!

– Не май! Нынче март, дружище. Езжай-ка, Джошуа, в свою распрекрасную Америку, живи в кредит, спи в картонном домике, играй в американскую лапту, езди, смотри там у себя памятники самым большим в мире сковородкам и клубкам ниток! Бред Пит и Шварценеггер! – наговорил Вадим отменных глупостей и почти успокоился.

– Лапту? – не понял Джошуа.

Вадим раздражённо отмахнулся рукой, вышел из палаты.

– Дэбил! – бросил он, не обернувшись. – Уот – идиот! Такую прекрасную девушку чуть не угробил!

К вечеру похолодало. Серое небо накрыло весенний город непроглядным, влажным ватником разнорабочего, промасленным, вонючим, прогорклым.

Вадим выбрался на крыльцо больничного корпуса, вдохнул вечерний воздух, поперхнулся от смрада.

Обмахнулся красной папкой с бумагами, как веером, избавляясь от затхлых, тошнотворных, больничных запахов, меняя их на привычный смог городских улиц и дворов. Не вспомнил, что папку с собранными листами курсовой работы собирался вернуть владелице, студентке второго курса Вележевой К. М. Сильно расстроился из-за наличия ухажёра-американца. Увидел за оградой больницы, через дорогу напротив, светящуюся вывеску «Продукты», оживился, направился к магазину.

В Новых, давно постаревших Черёмушках, микрорайоне всеобщего соцоптимизма недавнего прошлого, среди панельных, облупленных «хрущоб», Вадим с трудом отыскал, зажатый новостройками, развороченными стройплощадками, серый, кирпичный дом послевоенной постройки.

На сухой, приглушённый треск входного звонка, дверь, обитую старым, рваным дерматином, открыл хозяин холостяцкой берлоги – Жорик, растрёпанный, неухоженный старичок двадцати пяти лет от роду.