Ворота Сурожского моря

И вот уже полилась привольно, подхваченная десятками голосов, разрастаясь под черным, затянутым тучами, чужим небом:

«Ой, да не спущай листья во сине море,

Ой, да во синем море корабель плывет.

Ой, да во синем море корабель плывет,

Ой, да корабель плывет, лишь волна ревет.

Ой, да корабель плывет, лишь волна ревет,

Ой, да как на том корабле сотня казаков-солдат.

Ой, да как на том корабле сотня казаков-солдат,

Ой, да сотня да казаков-солдат, молодых ребят».

Валуй тянул слова знакомой с детства песни, а на глаза сами собой наворачивались слезы.

Еще никогда в плену они не пели так свободно, замирая духом от восторга, чувствуя себя единой силой. И не рабов турецких, а вольных людей. Раздвинулись стены маленького шалаша, на всю ширь полетела песня. Подхватили ее жители других шалашей, в добрую сотню глоток выводили невольники немудреную историю. Азабы вскочили, оглядываясь. Напряженные руки подхватили ружья, только что мирно лежащие рядом. Но с места не двинулись. Вовремя сообразили, что не существует сейчас в мире силы, способной остановить непонятную русскую песню. Даже убивай их в этот момент, будут кричать, с кровью выплевывая слова. Не замолчат, не сдадутся. И азабы снова настороженно присели, оставив ружья на коленях.

«Ой, да сотня да казаков-солдат, молодых ребят,

Ой, да как один да из них Богу молится.

Ой, да как один да из них Богу молится,

Ой, да Богу молится, домой просится.

Ой, да Богу молится, домой просится,

Ой, да ты, командир молодой, ой да отпусти меня домой.

Ой, да отпусти меня домой,

Ой, да к отцу с матерью родной.

Ой, да к отцу с матерью родной,

Ко жене молодой

Ой, да ко жене молодой,

К малым детушкам.

Ой, да к малым детушкам,

Мал олетушкам.

Ой, да ты, калинушка, ой да размалинушка,

Ой, да ты не стой да не стой на горе крутой».

Это была их победа. Первая, самая важная. Песня затихла, но еще долго казалось казакам, что переливаются ее отголоски по дальним окраинам вечного, ныне враждебного всем христианам города.

И слышат ее слова все обиженные и угнетенные люди древнего Царьграда.

Дождавшись последних слов песни, охранники словно расслабились. Оглядываясь на притихшие шалаши, азабы снова взялись за чебуреки. Вновь мерцал огонек чужого костра, шуршали вши под соломой, но в душе пленников еще долго звучали родные слова. Кто-то плакал в углу шалаша, не стесняясь товарищей. Борзята, отвернувшись, тоже подозрительно тер глаза.