Напиток богов

Веда повернула голову и увидела сидящую на ветке птицедеву, очень похожую на птицу Сирин. До плеч она выглядела как девушка с длинными чёрными волосами, а ниже плеч, как чёрная птица с полуотведёнными крыльями.

У девушки было лицо шестнадцатилетней дочери Лысогора, которая пропала здесь шесть лет назад. Именно о ней упоминала страшная надпись на простенке сгоревшей пожарной части. Под глазами у неё виднелись тёмные тени, а длинные волосы свисали на высокую грудь. Её появление нисколько не удивили Веду, поскольку она видела здесь и не таких гибридов – полулюдей, полуживотных или полуптиц.

– Ладислава? – полувопросительно позвала её Веда.

– Что? – отозвалась дева-птица, прекратив пение.

– А разве он тебя не умертвил?

– Как видишь, нет, – ответила Ладислава, догадываясь, о ком идёт речь.

– То-то мне говорили, что тело твоё нигде не нашли.

– Как видишь, он дал мне тело птицы.

Веда вздохнула.

– А ты, случайно, не видела здесь внучку мою Зою?

– Нет, – покачала птицедева головой.

– Наг сидит сейчас в норе? – настороженно спросила Веда.

– Нет, но он рядом. В поисках новой жертвы.

– Как это всё произошло с тобой? – поинтересовалась Веда.

Птицедева резко взмахнула крыльями.

Внезапное видение, сдвиг, – и, стоя перед валом, Веда вновь увидела Нага, словно в своём воображении. Только сейчас всё дело происходило зимой. Полностью обнажённый, он стоял на коленях в снегу, скрываясь за чёрным стволом дерева на вершине вала. Внизу по протоптанной в снегу дорожке Бастионного шляха шла Ладислава в белой куртке и в белой вязаной шапочке.

Издали заметив её, Наг тотчас зачмокал от восхищения. Услышав характерный ляскающий звук, как если бы это белочка заляскала зубками, Ладислава оглянулась по сторонам, но никакой белки вокруг не обнаружила.

Когда она приблизилась, Наг вновь издал свой коронный звук губами, смыкая и быстро размыкая их. Ладислава остановилась и испуганно подняла голову. На валу никого не было, ничего подозрительного. Но звук-то ведь был.

Она ускорила шаг, но вскоре вновь услышала за спиной тихое причмокивание, как если бы кто-то смаковал удовольствие, посасывая женскую грудь. Ладислава замерла и оглянулась. То, что она увидела, привело её в такой ужас, который невозможно описать, но который удивительно точно передал впоследствии художник, изобразивший её на подпорной стенке перед входом на Лысую Гору. Она кричала так пронзительно, что её душераздирающий вопль был слышен далеко за пределами горы.