Коронный дознатчик. Агент

Вчера после ужина Елизавета Тихоновна сначала немного потерзала мой слух весьма посредственной игрой на пианино, страстно колотя пальчиками по клавишам, часто стреляя глазками и усердно растягивая милое личико в многообещающей улыбке. А после потащила меня на вечерний променад, устроив экскурсию по огромному графскому парку, разбитому в чисто английском стиле.

По сути, это был облагороженный лес – никаких тебе ровных дорожек, никаких прямых линий и правильных геометрических фигур. Эдакие типа хаотично разбросанные лужайки, цветники и деревья, создающие иллюзию натуральности.

И вроде создано всё было самой природой, но чувствовалось, что графские садовники приложили невероятные усилия, оформляя эту тщательно продуманную красоту.

Впрочем, вскоре мне стало совсем не до прелестей ландшафтного дизайна. Елизавета Тихоновна оказалась довольно бойкой девицей. Едва мы удалились от крыльца, эта очаровательная хитрюга повисла у меня на руке, засыпала кучей вопросов и, внимая моим россказням с широко раскрытыми глазами, увлекла в глубины парка к какому-то небольшому прудику.

А уж там, на берегу этого затянутого бурой ряской водоёмчика, предложив расположиться в ажурной беседке, скрытой от посторонних глаз плакучими ивами, принялась сетовать на незавидную свою судьбу. Мол, это я, такой везунчик, имею счастье вращаться в свете, любуясь столичными красотками. А вот она, бедняжка, обречена прозябать на задворках страны, скучать без общества и носить платья, давно вышедшие из моды. В связи с чем вынуждена тяготиться невозможностью проявления к себе трепетного внимания такого героического столичного красавца, как я.

При этом не переставала столь томно вздыхать и кокетливо закатывать глазки, что я вынужден был проявить галантность и утешить лукавую страдалицу парой незатейливых комплементов. Увы, тут же ставших поводом для новой порции её жеманного манерничанья и благодарного поцелуя. А потом и второго.

Ну а дальше всё пошло, как по накатанной. Нежные и почти невинные объятия при луне очень быстро превратились в страстные, а после и вовсе переросли в любовные игрища, да такие, что я слегка опешил.

И дело было не в экстремальной обстановке, полной неудобств, и даже не во взрывном девичьем темпераменте, вполне присущем неуёмной юности, а в неожиданной раскованности этой провинциальной шалуньи и неудержимой её порочной изобретательности. Благодаря которой мне, а ещё больше бедной беседке, пришлось выдержать нелёгкое испытание на прочность.