Ангелёны и другие. Сборник рассказов

Автор, похожий на длинноволосого Чехова, с элегическими длинными пальцами и колючим взглядом, который он никогда не направлял на слушателя – боялся им впиться, и потом его трудно выдёргивать из собеседника: обязательно останется рана с сукровицей. Опечаткин разговаривал в основном с его профилем.

– Но вот вы там пишете… эта сцена с избиением младенцев.

– Да… ну и что…

– Чернокожие младенцы… политкорректность…

– Откуда вы знаете, что там было? Вы же там не были. Ничего не видели.

Опечаткин порывался ответить, вскочить, раскрыться: был, был и ещё как видел! Вы сотворили прекрасное, аннигиляционное чудовище!

– Предание ничего не говорит о цвете кожи младенцев, которых изничтожил Ирод.

Значит, я могу домыслить, исходя из художественной задачи. Мы играем не с фактом, а наравне: вымысел с вымыслом. В литературе возможно всё! Вообще!

– Но это беззаконие! – Да, Опечаткин имел в виду свой жестокий фантазм, свой опыт. Автор же говорил о непосредственном содержании книги.

О сюжете, о героях. Он вообще не в курсе того, что испытал корректор.

– Да. Беззаконие. Ну и что. Это свобода. Пусть заглавным будет эстетический импульс, который организует вокруг себя материю.

– Значит, вы говорите, язык – это закон, а литература – использование его, закона, в своих целях, как средство, возможно, даже не по назначению? Это материя и антиматерия!

– Видимо, да… – отвечает автор беспечно. – Но они стоят друг к другу спиной. Так и держатся.

– Но эта стена…

– Какая стена?

– Ну, белая…

– А, пустая страница?.

.

Опечаткин не заметил, что он, раскрасневшийся, стоит перед автором и, перевесившись через стол, показывает место рукописи, где в неё вставлен полностью чистый лист. Тот самый пробел, котлован пустоты, в который он упёрся перед расстрелом.

– Вы должны её убрать.

– Попробуйте. Всё рассыплется.

Опечаткин остыл.

Под этим предлогом и не взяли: автор слишком несговорчив.

Белый, пробельный лист до небес во все стороны, – непроходимая стена между Опечаткиным и свободой, творчеством.

Да, был «поток», у книги должен быть успех. Но Опечаткин служит Великому Корректору. А этот текст – сосредоточение того самого ничто, которое Корректору не может понравиться. Он и сейчас смотрит ему в холку. Есть правила, есть ошибка. Корректор оперирует правилами, ошибки он устраняет. Поэзия – чистый язык Великого Корректора, диктаторский, безупречно справедливый.