Этажи

Помидоры? Ха! Кого этим удивишь! Бывали случаи и повеселее: кто-то с балкона мочился, кто-то, экспериментируя, отправлял в страшный путь всякую живность: черепаху – выдержит ли панцирь? кошку – приземлится ли на лапы? она же, говорят, всегда приземляется… В бросании пластмассовых бутылок, наполненных водой, многажды участвовал и я: все ведь поднимались ко мне на четырнадцатый этаж.

Выше, кажется, ничего и нет – только крыша да небо. Мальчишки много дурачились, а я становился сосредоточенным. Для них это было увлекательное, шумное путешествие в одну из чужих точек в вертикальной плоскости – и только.

Для меня же это была еще и дорога домой.

Казалось бы, я столько раз проделывал этот путь, что должен был изучить его досконально. Но нет, мне, например, до сих пор неизвестно, сколько секунд нужно потратить, чтобы подняться с первого этажа на четырнадцатый. Более того, в детстве у меня возникало ощущение, что время от времени лифт едет чуть дольше обычного – пусть на какую-то сотую, я всё равно это чувствовал.

Затаив дыхание, я размышлял, где я окажусь, когда его своевольные двери наконец откроются? выпустит ли он меня вообще или я вечно буду мчаться по направлению к загадочной космической бездне? (У космоса всюду бездна – вверху, внизу…)

Я слышал, что кое-кто у нас производил замеры – просто ради интереса, в сущности весьма пустого и тщеславного. У меня самого не было в то время не то что секундомера – даже обычных часов. Но дело было даже не в отсутствии технических приспособлений; просто для меня существовало своеобразное табу: я не дерзал измерить неизмеримое, непостижимое, необъятное…

Дверь, ведущая на общий балкон четырнадцатого этажа, вся была испещрена надписями – кто-то пользовался ручкой, кто-то (реже) фломастером, кто-то оставлял послания ножом или (чаще) ключом от собственной квартиры.

Несомненно, дверь играла роль социальных сетей – во времена, когда об интернете никто и не слыхивал. Там признавались в любви – почти без надежды, что объект обожания прочтет и оценит. Там делились философскими размышлениями и поэтическими озарениями. Там сквернословили (и это было чистое искусство!) – без страха наказания или хотя бы порицания. Там сводили счеты (искусство уже нечистое) – с тайным желанием, чтобы оппонент ответил и включился в диалог. «Мироновы – лохи и лохушки», – написал Мороз, а Мирон, его закадычный приятель, не преминул ответить, старательно – и в то же время коряво – исправив: «Морозовы – лохи и лохушки».