Пятерня

Война, на которой убивают маленьких девочек и глумятся над их трупами!» – думал старый Ганс, обходя ночным дозором деревню. Ноги мёрзли, а вьюга толкала в спину. Он топал по обледеневшей земле, та отвечала свинцовым гудом. Сейчас бы натянуть войлочные valenki, но офицеры запретили показываться одетым не по форме. Единственная вольность, которую ему разрешили, закутаться в безразмерный пуховый платок, за что товарищи прозвали Ганса Grossmutti, бабусей.

Он ненавидел войну. Ненавидел офицеров. Ненавидел эту чёртову русскую зиму, которая убивала вернее советского оружия.

Мороз забирался под шинель и покрывал кости ледяной глазурью. Ноги превратились в бесчувственные протезы. Избы в темноте стояли мрачные, словно могильные холмы. Старый солдат с ненавистью смотрел на их побелённые вьюгой стены. Ночью в дозоре и без того грустно, но зимняя стужа и протяжный вой ветра терзали сердце. Оно ныло, как гнилой зуб.

«Почему они стали чудовищами?»

Ганс с отвращением наблюдал, как издевались над партизанами.

Сколько раз он задавался пустыми вопросами про то, что война уродует душу. Но всё, что совершалось здесь, принималось в порядке вещей. В дьявольском порядке войны.

Здесь всё желало их смерти: пули, партизанские засады, непроходимые леса и чёртов холод. Местное население – дремучие крестьяне, живущие словно в средневековье, смотрели на них исподлобья и, Ганс чувствовал это, проклинали на своём непонятном обрывистом наречии. Местные меняли samogon на шоколад и патроны.

И всё равно надо быть начеку, пойло могли отравить.

Ганс понимал, что офицеры выместили на девчонке не только злобу, но и страх. Сегодня они могли убить её. Завтра – их. Вот чего здесь боялся каждый. Умереть завтра. Всё очень просто.

На очередном круге Ганс приблизился к виселице, у которой кто-то был. Он стянул винтовку с плеча.

– Halt! Was machste?!

Чёрная, как галка, фигура замерла у ног трупа. Ганс приблизился и ткнул дулом в сгорбленную спину. Приказал повернуться и уставился на закутанную в тулуп старуху.

Женщина была такой старой, что казалось, должна была на месте помереть со страху. Но, наоборот, дико и с вызовом посмотрела в глаза солдату.

– Что ты делаешь? – повторил Ганс.

Он заглянул старухе за плечо. Ветер раскачивал голый труп на верёвке. При тусклом свете луны он различил, что женщина натёрла мёртвой ноги, отчего они покрылись ледяной коростой.

«Омыла ей ноги», – догадался солдат.