Тринадцатый сын

На тлеющем крыльце здания возник человек в серебристом костюме. Перед собой он держал что-то завернутое в дымящийся брезент. Сразу несколько медиков подбежали к пошатывающемуся спасателю, забрали у него еще горячую ношу и унесли в «Скорую»…

А воображение врача уже рисовало страшную картину: обугленное детское тельце, потеки расплавленой кожи на искаженном страданием лице и леденящий душу детский хрип, вырывающийся из безгубого рта…

Дрожащими руками он развернул брезентовый кулек и… не поверил своим глазам.

На откидной автомобильной кушетке сладко дремал совершенно невредимый четырехлетний малыш. Почувствовав прикосновение прохладных пальцев, он открыл глаза и испуганно посмотрел на доктора…

В течение следующих тридцати минут остальные семьдесят четыре обитателя приюта были эвакуированы из здания. Ни на одном из них врачи не обнаружили ожогов.

Последним под руки выволокли в стельку пьяного сторожа.

Он страшно матерился и требовал денег, обещая сбегать в магазин и выпить со всеми за спасение…

Еще полтора часа пожарные заливали водой и пеной бесформенные головешки. До самого утра заведующая приютом бродила по пепелищу, стаскивая на лужайку, превратившуюся за ночь в топкое болотце, уцелевший казенный инвентарь. Самым неприятным для нее стало то, что полностью сгорел архив детского дома. В нем хранились документы на детей, поступавших сюда на протяжении всех пятидесяти лет его существования.

***

Мужчина наклонился над раковиной и, зачерпнув пригоршню теплой воды, плеснул себе в лицо, смывая мыльную пену. Фыркнув и тряхнув головой, он промокнул мягким пушистым полотенцем посвежевшую после бриться кожу и с удовольствием посмотрел на себя в зеркало. В запотевшем стекле отражался обнаженный по пояс розовощекий пятидесятилетний крепыш, улыбавшийся двумя рядами безупречных зубов. Мужчина провел ладонью по шее, подбородку.

Его пальцы ощутили у мочки уха легкое покалывание крошечных, но жестких волосков.

«Непорядок», – пробормотал он и взял в руку лезвие опасной бритвы. Он всегда пользовался именно опасной бритвой. «Это инструмент для настоящих мужчин», – таково было его твердое убеждение, которому он никогда не изменял.

Любимая бритва стала его первым трофеем, конфискованным у матерого рецидивиста.