Всемогущий

Вспомнилась поездка в метро, давшая ему чувство освобождения от его самодовлеющего отношения к своему дару и направившая волну отчаяния, едва не доведшего его до самоубийства, в русло надежды и уверенности в себе. Что ж, теперь все это надо забыть? Оттого, что еще один человек не послушался его или, вернее, не дал себе труда ему поверить? Но это не повод для новой вспышки отчаяния. Он должен помнить, что ему далеко не все под силу исправить из того, что предрешено высшими силами. А если что-то ему и удастся, то это как раз с позволения тех самых сил, но отнюдь не вопреки им.

И впадать в панику из-за невозможности изменить предопределенное – даже не наивно, а преступно, учитывая, против чего он пытается восставать.

«Чему быть, того не миновать, – сказал себе Егор, включая двигатель. – Я сделал все, что мог. А дальше не мне решать. Господи, на все воля твоя. Аминь».

Вскоре он входил в дом профессора Никитина. Новое испытание, пришедшее вместе с вестью о гибели Храмова, странным образом укрепило его решимость развязаться с Никитиным.

Он чувствовал себя твердым, как кремень, и если где-то в глубине души у него и оставались сомнения в целесообразности этого разрыва, то теперь он знал точно, что по-другому быть не может. Он должен получить полную автономию на свою жизнь и на право распоряжаться своим даром. Возможно, он наделает массу ошибок, но это будут его ошибки, и он сам, без чьей-либо помощи – которую можно без натяжки назвать вторжением – постарается свести последствия этих ошибок к минимуму.

Перед дверью он посмотрел на часы. Без двух минут девять. Он явился точно в срок.

Сразу же после его звонка дверь открыл профессор Никитин.

– Доброе утро, – сухо и деловито, то есть как обычно, точно ничего не произошло, сказал он. – Проходи.

– Доброе утро.

Егор прошел в прихожую, где, как всегда, пахло свежим кофе и табаком.

– Как настроение? – поинтересовался Никитин, глядя на него своими пронзительными орлиными глазами.

Егор вспомнил Храмова, и на миг его дух омрачился. Но он не позволил себе сбиться и бодро кивнул:

– Все в порядке.

– Ты не передумал? – спросил Никитин.

– Нет.

– Хорошо. Пойдем.

Егор вслед за Никитиным вошел в кабинет, служивший одновременно лабораторией.

Собственно, лабораторией его делала спрятанная в шкафу установка, которая извлекалась на свет божий лишь в часы занятий Егора с профессором, а в обычное время была совершенно незаметна.