Утоли мои печали. Или каким бывает счастье

Часть II – Друг Эгмонт

После обеда Жора с дочкой ушли в общую комнату посмотреть телевизор. Попереключав несколько каналов, Жора понял, что смотреть нечего. Где-то кривляния, где-то трепотня, где-то «Санта-Барбара». Сделал ещё одну попытку – и она оказалось немного более удачной. Шла передаче о Леониде Когане, известном скрипаче, выдающемся музыканте и педагоге. Показывали чёрно-белые кадры хроники его выступлений.

– Пап, а почему ты не стал музыкантом?

– У меня данных для музыканта не хватило, Светочка.

– А каких данных?

– Ну, например, у меня была не кистевая вибрация, а локтевая. А это – приговор.

– Как у него?

Света показала пальчиком на экран телевизора.

– Действительно… Значит, ещё чего-то не хватило.

– А чего ещё чего-то?

– Понимаешь, я халтурил. Когда играл в оркестре со вторыми скрипками, то садился ближе к фаготам, кларнетам и валторнам, чтобы меня дирижёр не видел.

– Пап, если хочешь, чтобы тебя не видели, то садиться надо за первую парту, а не подальше.

– Да? А я об этом не знал.

– И что, как ты халтурил?

– Понимаешь, я в какой-то момент прекращал играть и слушал только оркестр. Не как все из зала, а изнутри. Представляешь, «Эгмонт», увертюра… помнишь, мы с тобой слушали недавно? И вот вся эта мощь, вся музыкальная лавина звуков зреет внутри, вокруг тебя, пока оркестр разыгрывается. Ты не играешь, а слышишь все инструменты. Вот сейчас они обрушатся на тебя – и мороз побежит по коже. А когда я играл, то слышал только себя.

А мне хотелось чувствовать всё богатство звуков.

– А наука – это интереснее?

– Наука – это тоже гармония. Ты находишься внутри чего-то большого, ещё неведомого для тебя; пытаешься услышать и понять звуки отдельных явлений, чтобы постичь единство сущего.

– Пап, а почему она так жалостно написана, эта твоя увертюра?

– Она не моя. Её написал Бетховен в 1810 году, накануне большого похода Наполеона на Россию. Музыка скорбная, безнадёжная, и тональность необычная – фа минор.

Представляешь? Сначала тему ведут деревянные духовые, а потом передают всю тяжесть неизбежного скрипкам. Медленный темп, низкий регистр у струнных, однообразные аккорды, мрачность испанских замков… В самой увертюре предугадан финал. Такое мог написать только немец. Сначала Гёте – слова, а потом Бетховен – музыку.

Появилась Лена.

– Хватит девочке голову забивать всем этим. Ты ещё Шекспира ей перескажи.

– А и правда.