Дядя, ты кто?

Таковой имелся за гаражами в достаточных объёмах, правда, уже лежалый, вперемешку с глиной и с проросшей растительностью. Впрочем, просеивать его нам было нечем, да и незачем…

– Уплотнить бы надо м-м… неровности, утрамбовать слегка, а то раствора может не хватить, – полушёпотом сказал Митрич. Как назло, в соседнюю яму наведался хозяин-старичок, поэтому нам пришлось осторожничать.

– Чем утрамбовать? – прошипел я с плохо скрываемой злостью.

– Да вон хотя бы лопатой, – подсказал бездельный советчик: – Ты начинай пока.

Я пойду отолью. Дверь закрою снаружи.

Костеря Митрича последними словами, я взялся за черенок. Конечно, логика в его словах имелась железная. Но одно дело – вываливать раствор в яму, стараясь пореже смотреть вниз, и совсем другое – вручную подготовить такую площадку к бетонированию. Я слышал, что где-то в Азии есть специально обученные люди, которые занимаются перезахоронением останков. Вот таким человеком я и попробовал себя представить.

Я действовал аккуратно, даже бережно, как мне казалось.

Последним аккордом нужно было разместить череп. Я переложил его сначала на один бок, затем на другой, а потом сделал немыслимое – поднял его из ямы на совке лопаты как можно ближе к лампочке. Тут лязгнул дверной замок, и я спешно опустил череп обратно и придал тому боковое положение.

– Как ты там? Живой? – весело и громко спросил Митрич в дверной проём, но войти он по-прежнему не решался: – Сосед ушёл. Можно не шифроваться.

– Один из нас точно живой, – невесело пошутил я и приступил к замесу первой партии раствора…

Часа через полтора работа была закончена.

Тяжёлый физический труд на голодный желудок – это испытание даже для молодого организма. Я был без сил: руки у меня отваливались, а ноги подгибались в коленях. Мои синие джинсы стали серыми от пятен раствора, в носу стоял запах цементной пыли, а на ладонях вздулись водянистые бугорки мозолей. Мне хотелось пить, есть, куда-нибудь сесть и больше никогда не вставать, и всё это одновременно. Но шантажист Митрич оказался ещё и перфекционистом. Он настоял, чтобы я оторвал полосу от одного рубероидного рулона и уложил её сверху на забетонированное дно ямы.

В город ехали молча. Мне было не до разговоров, а Митрич следил за дорогой. Но молчание он нарушил первым:

– Не злись. Я правда не мог тебе помочь. Нельзя мне.

– Если ты вдруг еврей, то нынче не суббота.

– Ирония – это хорошо, – сказал Митрич через смешок, – поводов для неё у тебя сегодня будет много.