Разочарования Клары Бабосюк

Существовал ещё другой, альтернативный вариант Машиной жизни – она вполне могла бы родиться Марией Петровной Тимофеевой, если бы её мама в молодости не валяла дурочку… Впрочем, этот нереализованный мамин проект к делу пока не относится.

Так вот, однажды, давным-давно, в осенний переменнооблачный день, ученица пятого класса Маша Смирнова сидела с Колей Мирончиковым в Читинской области… Третья парта с конца, что ж тут непонятного? Камчатка – самая дальняя, самая последняя парта, потом идёт Магадан, затем – Читинская область.

Мирончиков шептался о чём-то с Колтуновой из Новосибирска и передавал через неё записки Нижнему Новгороду. Стоял урок зоологии… нет, урок, конечно же, шёл, протекал, – проходили насекомых, то ли чешуекрылых, то ли ещё каких-то там «глистоногих», – но Маше казалось, что урок стоял, стоял, как ненастная погода, как осень, как сентябрь, стоял застывший, оцепеневший, и конца ему не предвиделось. Мелким преподавали зоологию в классе русского языка и литературы, ибо кабинет естественных наук был, естественно, занят старшеклассниками. Стены класса были покрыты узорами цитат, увешаны портретами всех великих без разбору – тут тебе и элегичный Пушкин с усталым от света Лермонтовым, и скучающий Гоголь с грустным Некрасовым, и объятые музыкой революции Горький с Блоком в шляпах, и вполне уравновешенный, без пары Энгельс с художественной укладкой бороды и усов. Этот хмурый иконостас, этот литературный консилиум нависал над Машей, давил на неё своим коллективным авторитетом, своей скрытой укоризной, и лишь обрамлённый бакенбардами Пушкинский лик выражал дружелюбие и приязнь. «О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух…» – припомнила Маша слова поэта и тут же мысленно пририсовала гению пышную бороду и усы. После таких эволюционных (нет, скорее, революционных) изменений обородатевший поэт стал выглядеть точь-в-точь как молодой Карл Маркс, кучерявый только и задумчивый. Иконостас ахнул. Лермонтов посерел, Гоголь в ужасе прикрыл глаза ладонями, Некрасов по-мужицки плюнул, Блок пожал плечами и усмехнулся, Горький наклонился вперёд всем телом, потянулся к Маше своими узловатыми пальцами, намереваясь, вероятно, ухватить её за шиворот, поднять и отнести на свалку истории.