Лабиринт отражений

– Говорят, что в Москве кур доят.

Роман колеблется, но закуривает.

Блин. Надины доводы начинают казаться мне не такими уж безумными.

Я пью глинтвейн, Роман курит анашу. Минуты через две щелчком отправляет недокуренную сигарету вниз и говорит:

– Детская забава. Плесни мне вина.

– Это глинтвейн.

– Какая, на фиг, разница…

Теперь мы оба потягиваем горячее вино с пряностями. Роман кивает:

– Рулез!

Я согласно киваю. «Рулез» – это что-то хорошее. Холодное пиво, компьютер седьмого поколения, юная красавица, удачно обезвреженный вирус… глинтвейн.

Сидим над обрывом, и нам хорошо.

– Что было в том яблочке?

– Новое лекарство от простуды. Очень эффективное.

Роман хмурится:

– Это стоит шесть тысяч?

– Это стоит сто.

– А… – Роман меняется в лице.

– Давай дождемся покупателя.

Оборотень кивает:

– Твоя операция, тебе решать.

Покупатель появляется минут через десять, когда я уже начинаю беспокоиться. Я знал его лишь под кличкой Тертый, а он меня под прозвищем Стрелок.

Покупатель опрятен и неприметен, простой костюм, незапоминающееся лицо. Молодой парень с дипломатом в руке.

– Добрый вечер, Стрелок! – говорит он мне. Голос излишне ровен – Тертый общается через программу-переводчик.

– Доброе утро, – поглядывая на часы, отвечаю я. Это взаимная игра. Выяснить индивидуальное время дайвера, определить, в каком часовом поясе тот проживает, – уже немало.

– Как я ценю ваш юмор… – Тертый садится на третий стул, вопросительно смотрит на меня: – Урожай созрел?

– Тяжелые вышли яблочки.

 – Я достаю дискету, кладу на стол. – Честно говоря, я ожидал большей благодарности за подобный труд…

– Мы ведь условились? Шесть тысяч долларов.

Развожу руками.

– По вашим словам, большего оно и не стоило.

– Вы считаете иначе?

– Понимаете, господин Шеллербах…

Тертый вздрагивает.

– Вы ошиблись как минимум на порядок. Простуда – это мелочь, конечно… но кому нравится валяться в постели с температурой и сопливым носом?

– Мне – не нравится. – Шеллербах-Тертый меняется в лице.

Теперь это пожилой мужчина с волевой, но нервной физиономией. – Однако я полагал, что слово дайвера – свято.

– Не отрицаю. Я отдаю вам файл, – щелчком отправляю дискету через стол. – Но в следующий раз ни один дайвер не пошевелит ради вас пальцем. Вы нарушаете нашу этику, господин Шеллербах. Труд оплачивается в меру его сложности.

Шеллербах берет дискету и замирает. Я пью глинтвейн, наблюдая за ним. Оборотень молчит. Это моя операция.