Оправа для бездны

В пасмурный день Марик, пожалуй, заблудился бы уже к вечеру, но Аилле пробивал весенними лучами даже самые густые кроны, и, когда Насьта дал команду разжигать на крохотной полянке костер, баль уже примерно знал, что болото протянулось с севера на юг на десяток лиг, но перейти его можно только в двух местах. Хотя и переходить его особой нужды не было, потому как чащи к западу от болота действительно ни путнику, ни охотнику доставить удовольствия не смогли бы, а топкая речушка, что вытекала из этого самого болота, через десяток лиг обязательно должна была привести к спокойному течению Ласки.

Насьта, вгрызаясь в протянутый Мариком кусок вяленого мяса, попытался шутками да прибаутками разговорить баль, но тот сказался уставшим, что было не так уж далеко от истины, насторожил вокруг полянки шерстяную нитку, намотал ее на палец и крепко уснул.

– Чем от мошек спасаешься? – удивленно воскликнул поутру Насьта, явно ожидая увидеть покусанную и опухшую физиономию спутника.

– Чем и раньше, – пожал плечами Марик, сматывая поблескивающую каплями росы нитку.

 – Это что за травка?

Он вытащил из-за пазухи глянцевые листья.

– Заметил! – покачал головой Насьта. – Я такой же куст печальника еще до полудня на пути вырвал! А больше он и не попадался нам. Где нашел?

– Далеко отсюда, или ты думаешь, что я до тебя в лесу мошек кормил? – усмехнулся Марик. – Нет, оно конечно, для баль-то лес что одежда, а не кожа, как для ремини, – вот комары одежду прокусить и не могут.

У нас этот кустик мухобоем называют. Есть будешь?

– Пойдем, – удивленно хихикнул ремини. – С утра хорошо идется. Аилле согреет, тогда перекусим. Только не трещи сучьями, как медведь с недосыпа.

Насьта действительно двигался не в пример тише и ловчее Марика. Ни разу ни сучок, ни шишка не хрустнули у него под ногами, порой баль казалось, что и колючие ветви кустов сами расходятся в стороны, чтобы пропустить в неприкосновенности розовощекого крепыша. Вот только зря ремини рассчитывал, что рано или поздно выведет чащобными кругалями терпеливого баль из себя: не знал он, что такое придирки однорукого старосты, колкости и насмешки ровесников и скрупулезность старика-опекуна.

Скорее, из себя постепенно стал выходить сам ремини. И то верно: ведомый Насьтой светлокожий и светловолосый баль не сказал со времени разговора на берегу Ласки ни единого лишнего слова. Марик словно не замечал недовольного пыхтения проводника.