Печать льда

Стыдно должно быть в твоем возрасте папенькой прикрываться – да пошлет ему Единый покоя в ином мире, славный был воин! Собственное имя пора славить!

– У молодого Олфейна прозвание было – лекаренок, – зевнул, поежившись, в стылом полумраке третий стражник. – У меня племянник в казарму, что у Западной башни, когда-то ходил, обучался воинскому делу от цеха кузнецов. Так он рассказывал, что Рин Олфейн сызмальства то ли к лекарскому делу был приставлен, то ли дар имел. Но если синяк от удара или порез какой, только к нему и обращались.

Руками лечил! Любую боль снимал!.. Да! Точно говорю! Не вру, чтобы мне тут же пеплом осыпаться! Тогда еще Храм не так строг с колдовством был. Впрочем, все с разрешения старика Грейна, тогдашнего старшины, делалось, да и мзду за лечение паренек не брал. Хотя так-то вроде бы травник ребятишек пользовал, Ласах который, но иглу за щекой не скроешь, да! И еще говорили, что очень ловок этот самый Рин с узким мечом. Ну, той науке его еще отец научил. Род Олфейн отличным рубакой слыл!

– Слушай, парень, – оживился долговязый, – а не про тебя говорили, что Клейменый огонь тебя не берет? Не ты ли всю руку сжег, а отметины так и не получил? Если ты, так имей в виду, что без отметины плохой из тебя воин. Я и гроша за тебя не дам против любого юнца из городских стражников. Мало ли кто из нас в детстве ловко деревяшками размахивал?

– Так проверить недолго! – почесал угреватый нос красный от бликов жаровни толстяк.

– Хотите, чтобы я помахал деревяшкой? – сглатывая накатившую от запаха мяса слюну, нервно повысил голос парень.

– Еще чего! – ухмыльнулся стражник. – Посмотри-ка лучше сюда, лекаренок. – Толстяк размотал грязную тряпицу и ткнул в лицо парню распухший палец. – Что скажешь?

– Ничего он тебе не скажет! – загоготал долговязый. – Ты уже с полгода с ковырялкой своей мучаешься. Слушай, а правду говорят, что суешь его куда ни попадя? Может, отрезать твой крючок, пока вся рука не сгнила?

– Заткнись, дылда! – рявкнул толстяк и шагнул к молодому Олфейну, пахнув на него гнилью и перекисшим потом.

 – Слушай меня, парень. Боль снимешь, и то ладно. Поверю. Выпущу из города, да еще и монетку для настоятеля Кривой часовни дам. Пусть помянет твоего отца и за городскую стражу. Заодно и клеймение еще разок опробуешь, вдруг Единый сжалится над тобой?

– Ты еще скажи, что Погань над ним сжалится! – скривился долговязый.