Очертание тьмы

Всякий думал, что это торжественное здание – ратуша, а сама ратуша – бог знает что, хотя вроде бы и буквицы на трактире вывешены, и запах сам по себе направляет всякого алчущего удовольствия туда, куда ему и нужно. Однако прошлый бургомистр не раз говорил, что если еще пару раз голодный путник ворвется в ратушу, он отберет у Юайджи ярлык. Не отобрал. А теперь уж и бургомистр поменялся…»

Судья огляделся, поправил на груди мантию, пожалел на мгновение, что не скинул ее еще на лестнице в ратуше, потом махнул рукой и двинулся вправо, где, на его счастье, оказался свободным столик в самой дальней отгородке.

Ничего, что тесновато, для одного-двух человек места хватит, зато ни чужих взглядов, ни чужих ушей. Клокс уселся на обитую войлоком скамью, хотел было поискать взглядом служку, но и искать не пришлось. Миловидная девчушка лет пятнадцати или около того словно соткалась из воздуха. Судья не успел удивленно поднять брови, как перед ним оказался высокий чеканный серебряный кубок с крышкой, из-под которой вырывался аромат разогретого вина с медом и травами, плошка пряной сметаны, несколько ломтей снокского хлеба и большое блюдо обжаренной с овощами свинины.

– Это как же? – удивленно произнес Клокс. – Откуда ж…

– Матушка заметила вас, почтенный судья, когда вы еще крутили головой у выхода из ратуши, – поклонилась девчушка. – Она решила, что общение с бургомистром и уж тем более с герцогом непременно следует запивать горячим вином и закусывать всем тем, что вы любили и раньше.

Она надеется, что ваши вкусы не изменились. Ешьте, она подойдет к вам чуть позже.

«Матушка», – покачал головой Клокс, но за еду принялся немедленно, гадая, сколько же все-таки лет этой девчонке и как он мог не заметить, что ее мать была беременной в те годы, когда и сам Клокс был чуть помоложе? И почему она не показывала дочь три года назад, когда тройка была в Граброке в последний раз?

– Как тебе моя дочь? – раздался знакомый голос, когда Клокс успел очистить блюдо и уже тянул вино из кубка, прикрыв глаза.

Напротив него присела Юайджа. Она нисколько не изменилась за три года, разве только седины стало больше в волосах, да некоторые морщины на лице заявили о себе резче. Но глаза оставались все теми же, которые Клокс помнил. И, кажется, в них еще жил тот ужас, который не покидал и самого Клокса. Ведь именно она, Юайджа, была той самой горничной, что ползала по полу черного зала вместе с Клоксом и Мадром. Пятнадцать лет назад. В Гаре.