Трепет

Большой и, кажется, крючковатый нос уравновешивался тяжелым подбородком и полными губами. Темные волосы чуть подрагивали от ветра. Но их подрагивание не совпадало с вихрями, заметающими снег в холодные воды Аббуту.

Пальцы Камы непроизвольно сжались, сплетая отворот.

– Только этого мне еще не хватало, – скривился мурс. – Оставь свои ведьмины кольца для теней Донасдогама. Лучше продолжай грести. Я не все лодки гахов испортил. У деревни есть еще одна пристань. Конечно, вряд ли они пойдут в такую погоду далеко от берега, но все же…

– Кто ты? – наконец разомкнула губы Кама.

– А ты еще не поняла? – Мурс с сожалением посмотрел на лежащее перед ним тело. – Я Портенум Орс. Или Орс Портенум. Впрочем, теперь уже только Орс.

– Так ты мурс? – прошептала Кама, вновь начиная грести.

– Как тебе сказать? – Мурс скривил губы. – Последнюю тысячу лет я считал себя человеком. Нет, я, конечно, оставался тем, кем был изначально, но по ощущениям… Хотя я потрудился над телом Портенума. Будь он жив, он бы гордился, что его вместилище протопало после его смерти еще тысячу лет.

Мне это было непросто устроить.

– Ты… вселился в него? – спросила Кама.

– Тысячу лет назад, – кивнул мурс. – Или около того. Но не думай, что я нашел древнего старика и отнял у него все, что он нарастил на своих костях к семидесяти годам. Если бы я мог поступить так, уж поверь, нашел бы кого-нибудь помоложе и поярче. Думаешь, так весело делить одну крышу с такой красавицей, как ты, и осознавать себя старой развалиной?

– Однако с горки ты сбежал довольно бодро, – заметила Кама.

– Гахи словно выжили из ума, – признался Орс. – Точнее, один из них, а уж потом и прочие. Если бы я был чуть медленнее, ты бы оказалась в опасности. А этого Виз Вини мне бы не простила, будь я хоть Портенумом, хоть мурсом. В любом случае мне себя винить не в чем. Старик, телом которого я воспользовался, был при смерти, разум, а значит и дух, во всяком случае, его покинул. Я это чувствую, поверь мне. Так что единственную гадость, которую я могу признать за собой относительно этого тела, – так это обиду его родственников.

Они собрались проводить старого в объятия Энки, накрыли уже стол, заказали погребальный обряд, позвали храмовников, а старик, то есть я, вдруг открыл глаза и попросил еды. Ты не представляешь, каково это – видеть разочарование в только что наполненных неподдельным горем глазах. Я даже подумал, что сейчас меня придушат подушкой. К счастью, их было слишком много и они не доверяли друг другу.