Владимир Ост

Он взял у торговки чебуреки, положил их на ящик и вынул из внутреннего кармана своего тулупа кошелек.

В кошельке он копался ровно столько времени, сколько потребовалось Осташову, чтобы расплатиться с теткой.

– А, ты уже дал деньги, ну ладно, – сказал художник, пряча кошелек обратно. Затем он взял чебуреки и протянул один Владимиру.

– Подкрепись, а то у тебя вид такой несчастный, всех покупателей мне распугаешь.

– Где они есть, покупатели эти?

– Что, совсем дела плохи? – мужичок взялся за бутылку и проникновенно посмотрел на Владимира.

– Месяц торгую, и ни одной, – представляешь? – ни одной картины не продал.

Художник понимающе налил.

Выпили.

Откусили от беляшей.

– Ты почем картины-то продаешь? – спросил мужичок.

– Самую дешевую я оцениваю в двести долларов.

Услышав это, художник поперхнулся.

– How mach is it? – неожиданно подал голос негр, который тем временем подошел к стендам бородатого мужичка. Темный указательный палец был наставлен на картину с изображением златоглавой сельской церкви, проступающей сквозь пелену метели.

– Твенти долларс, – ответил художник, вставая со стула.

Негр завертел головой.

– О’кей, фифтен, – сказал мужичок и немедленно снова сел на стул, а усевшись, тут же отвернулся от иностранца, всем своим видом показывая, что это последняя цена и что, более того, ему вообще безразлично, купят ли у него эту картину.

Негр начал отсчитывать деньги.

Когда он, взяв картину, удалился, художник помахал перед носом Осташова зеленоватыми купюрами и спрятал их в карман.

– Вот как надо продавать товар.

– Моя самая дешевая картина стоит двести долларов, – гордо сказал Владимир.

– Может, и стоит. Но ведь ее не покупают. Понимаешь? – художник налил по второй. – Спрос рождает предложение.

– Нет, – задумчиво помолчав, сказал Владимир, – в искусстве все наоборот: сначала предложение, а потом – спрос.

– Хэх! А кто говорит об искусстве? Речь-то – о торговле.

– Его каждая собака знает.

– Вот именно. Он, слышал, что недавно учудил? Выставил в галерее икону, где Христос с топором во лбу. По лицу – кровища, и топор так натурально нарисован.

– Какая пошлятина! Я не верующий, и мне в общем до фонаря, но это пошло.