Виселица для жирафа. Иронический детектив

Это был плевок в них! Это был её вызов!

Когда Лаура перестала петь, в наступившей тишине вдруг раздался гулкий удар. Это упал на пол томик латинского историка Светония, выроненный из рук потрясенного Дона Карлоса. Просвещенный юноша вдруг понял страшную вещь: его брат – благородный гранд, лишился жизни из-за глупой и алчной шлюхи. Это была блестящая смысловая точка!

Достоевский когда-то сказал: «Красота спасёт мир». Нет, мир спасёт театр. Что, как не театр, может слить воедино самых разных людей? Что может заставить их полюбить друг друга, как не совместно созданное действо.

Вот и сейчас я сорвался со своего режиссерского пульта, взлетел на сцену, и мы втроем стояли, обнимались и плакали: я – режиссер-самозванец, та, которая ещё вчера пыталась меня отравить, и безразличный созерцатель всех этих смертей, человек, с молчаливого согласия которого на днях грохнули одного режиссера, а вчера пытались отравить меня. Мы плакали оттого, что втроём создали нечто!

Последнее понимали не только мы. Артисты в зале аплодировали стоя.

Такого пронзительного живого Пушкина ещё никто не видел. Это был Пушкин, созданный у всех на глазах. Это было великое чудо театра!

«Неужели после этого совместного успеха, после этих слез счастья Маргарита Львовна сможет меня убить?», – промелькнуло в голове. В этот момент я обнимал стройную спину актрисы и чувствовал её горячую ладонь на своём плече.

Нет, надо разбираться, разбираться и разбираться с тем, что всё-таки произошло в том заброшенном доме, который служил импровизированной сценой для пушкинского спектакля.

После репетиции мы шли по улице с длинноволосым актером, его глаза светились, он был в восторге оттого, что я открыл для него роль, открыл именно с той стороны, с какой он больше всего желал. Я решил воспользоваться моментом и провести импровизированный допрос. «Скажите, Алла Константиновна, моя предшественница, как она видела эту сцену?» – «О, совсем не так, как вы! – завелся длинноволосый. – Да она вообще и человеком-то была другим. Другое поколение, не то чтобы шестидесятник, но что-то в этом роде.

Постоянные размышления о свободе, о вечных ценностях, о служении своему Отечеству».

«Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, свободе посвятим

Души прекрасные порывы!»

– подхватил я. «Да-да, что-то в этом роде», – откликнулся длинноволосый. «А где она жила?» – спросил я. «Здесь, рядом. Хотите, покажу. – Юноша бодро зашагал куда-то в глубь дворов… – Я у неё дома тысячу раз бывал.