Хулиганский Роман (в одном, охренеть каком длинном письме про совсем краткую жизнь), или …а так и текём тут себе, да…

Вначале мне показалось странным, что все, как один, выплясывают спинами к руководству за столом листового железа, но пришла догадка – каждый пляшет со своей персональной тенью, такой прыгучей, так далеко отброшенной в ночное поле светом лампы-одиночки. Затем Директор лагеря объявил, что хватит с них, выключил генератор и удалился в двухместную опочивальню своей власть предержащей палатки…

Некоторые из отдыхающих в уникальном лагере прокрались—по? двое, по? трое—обсесть тихо обугливающееся бревно, чтобы, часов до двух-трёх, взаимно ущекотываться—до всхрюков, до вскликов, до приступов—так и не превзойдёнными со времён палеолита анекдотами либо стращать друг дружку ужастиками, что вошли в моду при царе Горохе, под сочувственным присмотром Воспитательниц, их школьных училок, сменявших одна другую в ходе негласной ночной смены…

Я выдержал до часу, прежде чем согласился на свободную койку в мальчуковой палатке и оставил Сатик отбывать её очередь у костра, потому что в шесть утра должен был выйти на автобус до Степанакерта….

Годы спустя, я спросил Ашота почему он не подошёл ко мне в ту ночь. Он отвечал, что о моём появлении ему сказали лишь на следующий день, когда я уже покинул лагерь. Ответом на мой вопрос о печенье с конфетами, послужило недоуменное пожатие плеч… Эмму я не виню. Шести лет от роду, схомячить втихаря печенье, что попалось посреди лагерного пайка – это здоровое проявления уместного и обоснованного эгоизма. Но бедный Ашот! Каково вырастать с мыслью—и пусть она давным-давно погребена и надёжно забыта, от неё никуда не деться—что твой отец не захотел подойти к тебе? Изо всей семьи только к тебе одному отец твой подойти не захотел…

Ладно, кто старое помянет… или, цитируя ежедневную поговорку моей заключительной, но самой почитаемой тёщи, Эммы Аршаковны, «кянгя ли-и!»

~ ~ ~

И-иии! Чёт меня на блюзы сковырнула эта уединённо роскошная ширь ёмкостью на одну персону… Скажем дружно – нафиг нужно! Посидели, а теперь похулиганим… Вперёд, каналья!

Не углубляясь в чащу на крутом склоне, я прочёсываю опушку вдоль поля, выдёргиваю сухой сук отсюда, усохшее деревце оттуда на старую коровью тропу.

Продвинувшись таким манером метров на двести, я иду обратно, подбирая заготовленный сушняк с валежником. С грузом из охапки дров, возвращаюсь в бывший лагерь и снова выхожу за недособранным. Раз и ещё полраза. Готово.

Следующий шаг – ломка топлива для готовки блюда «пионеров идеал-ал-ал», звонко воспетой картошки печёной в костре.