Обязательно должна быть надежда. Следователь Токарев. История вторая

Прежде надо определить, что есть счастье…

– А не надо ничего определять. Человек всегда знает, счастлив он сейчас или нет. По мне так: есть деньги – есть счастье.

– А я счастлив и без денег. Ты вот приехал, и любовь согрела меня. Чувствую, как каждая клеточка тихо поет. Смотрю в твои глаза, умиляюсь и радуюсь…

– Скажи, смог бы ты человека убить? – неожиданно спросил Эдик и, прищурившись, посмотрел на отца.

Роман Сергеевич обомлел, увидев, как лицо сына заменилось маской дьявола – черная сморщенная кожа, тонкие белые глаза, кривая нитка алых губ.

Его отбросило, как от удара током, стул отскочил и упал. Вещи сына, развешанные на спинке, разлетелись по полу. Пораженный страшной догадкой, Свекольников-старший вглядывался в сына в надежде разглядеть шутку. Они замолчали, не дыша и замерев в ожидающих позах.

– Как же это, сынок? – дрожащим голосом прошептал отец. – Нельзя никого убивать. Умоляю, не говори так и даже не думай, это страшный грех.

– А ради меня? Чтоб меня спасти? – нажимал сын.

– Что-то случилось? Тебе угрожает опасность? – Отец стоял словно парализованный, не в силах поверить в услышанное. Ему стало казаться, что весь его тщательно обустроенный мир вот-вот треснет и посыплется.

– Расслабься, пап, я просто так спросил. Юмор такой. Хотел чуть-чуть снизить пафос беседы. Извини. Объясни мне лучше, как можно быть счастливым среди всего этого? – сын обвел руками пространство комнаты. – Ты живешь в каком-то хлеву.

– Мы собираемся сделать ремонт везде, – тяжело дышал отец.

– И сто лет еще будете собираться! Когда-то ты сказал мне, что за плохой поступок нельзя требовать прощения, плохой поступок надо исправлять. Говорил? А сам что? Как улитка, залез в свою раковину, завалил в нее вход и сидишь в тепле и сырости без воздуха, отгородившись от такого страшного окружающего мира, и молишься пшеничному зерну. Много грехов на тебе, говоришь? Наверное, я не знаю. Видимо, последствия этих грехов кое-кому до сих пор не дают быть счастливыми, и понимание этого отравляет тебе ежеминутно жизнь и заставляет еще усерднее молиться.

Молиться, молиться, молиться, лишь бы не вылезать на свет из своего спирального домика.

– Опять ты ничего не понял, – чуть раздраженно выдавил отец, стараясь рукой незаметно стереть наваждение со своего лица. – За свои грехи я сам отвечу, когда придет мой час. Вот ты приехал, и, смею надеяться, ненависть ко мне из твоей души уходит. Значит, принимаются мои молитвы.