Девять унций смерти

Вскипая стремительным обвалом, вослед дурному камню устремился добрый, низринулся и смолк. Все стихло. Якш стоял посреди молчания, не ощущая ничего, кроме боли в спине. Страшно болели также лопатки и загривок. Особенно загривок.

«Владыка не ест, не спит, не трахается, он только неустанно заботится о благе своих падких на заговоры подданных…»

А теперь не заботится. Совсем. О них теперь есть кому позаботиться. Хвала «безбородому безумцу», который все это придумал, Джеральду и человечьему Богу, которые на это согласились, Невестам, которые вовремя взялись за ножи, и собственным подгорным Богам, которые не мешали.

«Да ведь я ж люблю их, – думал Якш об оставленных гномах. – Люблю… но как же я от всех от них устал!»

«Владыка не ест, не спит, не трахается…»

«Больно-то как, а?! И как я раньше терпел все это, особенно загривок?»

А он теперь может есть, спать и трахаться, не нужно ему больше ни о ком заботиться. Так вот что случилось, когда он корону-то выкинул! На самом деле оно раньше случилось, еще там, на Великом Совете, просто он тогда не понял, не осознал, не до того было.

Он ведь и ушел так, таким странным образом, не потому что и в самом деле понял, а просто для того, чтоб Джеральду не проигрывать.

Это не он вернул мне корону, короновал меня – ишь хитрец какой, думал небось, я не пойму! – это я, я швырнул ему под ноги целый народ, и какой народ – мастера, воины! – чем не королевский подарок?!

А возвращенную тобой корону мы и вовсе никак не ценим, мы ее в грязи валяем.

И вообще – играйте, дети, в своей странной песочнице со смешным названием Олбария, пересыпайте в нее песочек из другой, той, что звалась Петрия, авось неплохие куличики выйдут, а я пошел. Куда? А вот куда захочу, туда и пошел!

И только теперь, когда вышеназванная корона полетела в зеленые олбарийские кусты, только теперь Якш не понял даже, а скорей ощутил – ощутил, чтоб понять, запомнить раз и навсегда – как рушится, обдирая кожу, громадными неподъемными глыбами рушится с его спины целый народ… народ, который он носил на спине, словно был огромным сказочным чудовищем, которое еще и не такие тяжести носить может, носил, не ощущая и не замечая этого.

Не замечая застарелой боли, что сейчас яростно вгрызается в загривок, боевыми молотами разламывает затылок, огненными когтями дерет лопатки… а ведь ее меньше, этой боли, ее гораздо меньше, чем было, она уже тает, словно лед на солнце. Ее было так много, что просто невозможно было заметить.