Извозчик душ: Вызов

Температура здесь резко падает, и можно видеть, как по городу тенью проносятся чьи-то призрачные силуэты, словно напыляя лёд на всё. Буквально за час леденеют дорожки, сосульки свисают со столбов, и целые ледяные глыбы сковывают горгулий на крышах домов.

Ночью Слугам Смерти запрещено выходить на улицу. Кроме Извозчиков, которые смогли добраться до Города только ночью. Действует комендантский час. Каждые пару минут под окном лениво проезжает громыхающий броневик с Надзирателями на борту.

Слугам не положено одиноко гулять по улицам ночью. Потому что выйти на улицу ночью ты сможешь только в одном случае: подумать.

А думать тут явно под запретом. Это очевидно и без советов Луция. Единый стиль одежды, одинаковые цвета и механическое следование правилам – всё это явные признаки тоталитаризма. Я знал это. Многие знали, но, кому до этого было дело, когда вечная жизнь по одному шаблону была вполне комфортной, и что-то менять было просто лень?

В ту ночь я тоже вышел на улицу, кутаясь в чёрный плащ, зачем-то валявшийся в шкафу.

Вышел не потому, что я был бунтарём, не потому, что я решил бросить вызов системе, а потому, что мне просто было любопытно.

Слова Луция о некой библиотеке, которой в принципе не должно быть в этом Городе, где вместо книг только газеты, не давали мне покоя.

Не знаю, что в ту ночь заставляло меня стелиться, как тень, у стен домов и прятаться в подворотнях от патрулей, но перед глазами отчётливо были образы людей, которые в ночи, как и я, в чёрных костюмах, в тусклом сиянии свеч сидят за книгами.

По-любому там одни престарелые возрастом, но молодые телом Слуги, что проводят своё время за чтением древнейших трудов, пока остальные люди просто живут от дозы до дозы. Это было бредом сумасшедшего, но, видя, как Луций не работает и живёт припеваючи, я начинал верить в это.

Восточный угол квартала Рима. Едва разбирая дорогу в темноте и временами поскальзываясь на обледеневшей дороге, я шёл туда.

Ночной город приходил в движение, и мне уже становилось куда проще прятаться. Пока Слуги дремлют в своих ячейках, сам Город суда просыпался, чтобы до рассвета пожить своей уникальной жизнью.

Гул ветра напевал какую-то свою то заунывную и тихую, то, наоборот, звонкую и громкую мелодию. В угасающем свете обледеневших фонарей на тротуаре начали бешено отплясывать чьи-то человеческие силуэты.

Ночь. Никого.