На войне как на войне

Видел, как она качнулась?

– Промазал… – Югов пошел смотреть.

И вернулся с отвисшей челюстью. У бутылки пробито дно. Пуля вошла через горлышко и пробила дно, не разбив саму бутылку.

– Такого не бывает! – сказал Угрюмов. – Сможешь повторить?

– Я сюда пришел не цирк устраивать, а потренироваться, – ответил я. – А вообще вам давно пора бы знать, что такое спецназ ГРУ…

И, повернувшись лицом к огневому рубежу, я поднял пистолет. Конечно, сам я понимал, что произошла случайность. Я даже и не видел это горлышко.

Но в летящую таким образом бутылку я попадаю семь раз из десяти. Разбиваю или задеваю по касательной. Во втором случае бутылка остается, как правило, целой, только с небольшой выбоиной сбоку. Иногда я успеваю добить ее второй пулей. На сей раз счастье просто улыбнулось мне, чтобы утереть фээсбэшникам нос. Между нашими ведомствами всегда существовала ревнивая неприязнь, а показать свое превосходство бывает приятно.

Я спокойно, оборачиваясь только за патронами, отстрелял свои три обоймы.

Офицеров, наблюдавших за мной, словно и не видел.

– Одна «шестерка», одна «восьмерка», две «девятки», остальные в «яблочко», – сказал Миша, отрываясь от трубы. – Стареешь… Раньше у тебя «шестерок» не было.

– Нормально. Давно не тренировался и много в последние дни пил, – сказал я, перезаряжая обойму уже для себя. Пистолет я обычно держу заряженным. – Спиртное здорово зрение сажает. Хоть и не навсегда, но тоже неприятно.

Говоря честно, это был и для меня весьма хороший показатель, если не считать «шестерку».

Но Миша поддержал мой имидж своей оценкой. Я оказался не против. Имидж нужен всем.

– А все-таки, пробитое дно – случайность, – сказал упрямый Угрюмов. Такого, мне кажется, убить легче, чем переубедить. А он, дождавшись, когда я закончу заряжать пистолет, бросил бутылку, даже не спросив моего согласия.

Стрелять я не собирался, но реакция от обиды сработала. Рука поднялась сама. Бутылка осталась не разбитой. Но я-то видел, что попал в нее.

Угрюмов вернулся и показал.

Опять дно пробито. Теперь уже, кажется, челюсть готова была отвиснуть у меня. Но я успел придержать ее рукой, почесав, расплатился с Мишей за патроны и пошел к выходу. И опять по коже пробежал неприятный холодок.

Не умею я так стрелять!

Но я так стреляю!

Фээсбэшники провожали меня молча. Их немигающие взгляды я чувствовал спиной, вдруг покрывшейся потом в подвальном холодке тира. Но в этих взглядах страха было больше, чем восхищения.