На краю империи: Камчатский излом

Я, к примеру, чо не исполню – тебя виноватым сделаю, а коль ты не пожелаешь вину принять, так за себя ответчика сыщешь. Или у казаков не так?

– Так, конечно… – признал Митька. – В опчем, сколь заказчик людей и лодок не выставит, все одно виноватый будет, да?

– Во-во, уразумел, значит, – кивнул писарь. – Ну, ты наигрался? Вертай бумагу – мне ее по счету сдавать.

Поданный лист оказался разрисован сплошь, без просветов. Степан Алексеевич собрался присовокупить его к пачке черновиков.

– Эк разукрасил, черт косорукий! Погоди-ка: ижица… глаголица… Ты писал?! – уставился он на обомлевшего Митьку.

– Не учены мы писать-то…

– Фиту, говорю, вот эту ты нарисовал?! – не отставал писарь.

– Буквица, что ль, такая? – робко переспросил служилый. – Ну я… Там такая ж была – в начале полосы, что углом идет.

– Не полосы, а строки… Точно не учился? Не врешь?

– Где уж нам…

– И пера в руках не держал?! – допытывался писарь.

– Как же не держал-то? – обиделся Митька. – Много перьев передержал! Ну, когда птицу дербанил.

– Балда… Знаешь что? Ну-ка… – Осененный какой-то идеей, писарь выхватил чистый лист бумаги и заработал пером. Через некоторое время он удовлетворенно крякнул: – Вот так! А ну, садись на мое место! Перо бери! Да не это, мое возьми! Видишь буквицы? Вот сиди и рисуй такие ж! Перо в чернилах не топи, а бери на кончик, по малости. И не дави шибко – не железное. Понял?

– Угу…

– Давай, старайся! А я пойду приказ подписывать – пронеси, Господи!

– Что, шибко лют начальник? – понимающе спросил казак.

– А то! Во, видал? – Писарь разинул шербатый рот. – Думаешь, сами выпали?

Митька исписал всю оставшуюся свободной часть листа. Когда чернила высохли, он перевернул бумагу и начал рисовать буквы уже по памяти, поскольку образцов больше не видел. Когда писарь вернулся, чистое пространство оставалось только в самом низу. Степан Алексеевич был изрядно пьян. Он с трудом уселся на постель и громко икнул.

– Ну чо, – поинтересовался Митька, – миновала беда?

– У-У-У, нелюдь бусурманская! – зарычал писарь.

– Лег бы ты почивать, Степан Алексеевич, время-то позднее! – посоветовал служилый, подавая кружку.

– Не можу! – стукнул себя в грудь писарь. – Горько мне и обидно! За державу нашу обидно! Понаехали бляжьи дети, как мухи, все обсели!

– А что, свои много лучше, да? – усмехнулся Митька.